Человек Валентайна выдергивает меня из палаты, одетую в больничную рубашку, и мои конечности протестуют от подобных движений. Живот сводит и болит, швы слишком сильно натянуты, я чувствую, как рана открывается и тепло моей крови просачивается через переднюю часть платья.

— Остановись, — прошу я, но он не медлит, и только хватка на моей руке усиливается, его темп ускоряется до такой степени, что мои ноги едва ступают по ковру. Ворс обжигает мои босые ступни, а боль, пульсирующая в теле, делает все расплывчатым, и густой туман надвигается по бокам.

Мы идем, кажется, целую вечность, по извилистым коридорам, мимо роскошных комнат, пока не подходим к двери, и меня не спускают вниз по крутой бетонной лестнице. Ступеньки ледяные под подошвами ног, песок и острый гравий впиваются в кожу. Когда мы добираемся до низа, коридор передо мной едва достаточно велик, чтобы вместить двух человек рядом, свет тусклый и мутный. Мы останавливаемся только тогда, когда он грубо скручивает меня и заталкивает в маленькую комнату.

Дверь захлопывается за моей спиной, звук отскакивает от стен. В центре маленькой квадратной комнаты стоит единственная кровать с металлическим каркасом: наверху старый грязный матрас, а внизу сложенная тонкая простыня. Никаких подушек.

Лампочка гудит над головой, свисая с провода, знавшего лучшие дни. На стенах конденсат, крошечные капли воды, прилипшие к бетонным стенам, пахнет плесенью и гнилью, запах смерти навсегда пропитал стены. Пол покрыт темными пятнами, и цвет говорит о том, что это было.

Кровь.

Много крови. Через дверь я слышу женские стоны, крики о помощи, мольбы и рыдания. Здесь внизу есть женщины, я не успела хорошенько разглядеть, когда он тащил меня сюда, слишком сосредоточенна была на том, чтобы не потерять сознание от боли, но теперь отчетливо слышу их. Я слышу их всех.

Что, черт возьми, это за место? Проглатываю панику и страх, подступающие к моему горлу, как желчь, и еще раз осматриваю комнату.

Кроме этой гнилой кровати, здесь больше ничего нет. Имеется раковина, которая раньше была белой, но теперь окрашена в коричневый и желтый цвета, так как из крана постоянно капает вода. Здесь нет окон, но это итак понятно. Мы находимся под землей, глубоко под землей, и у нас нет выхода, кроме той единственной двери, через которую мы вошли.

Я прижимаю руку к животу, глядя на красные пятна. Закрыв дверь, поднимаю платье, чтобы проверить. Швы заклеены толстым пластырем, но кровь просочилась сквозь него и ткань рубашки. Осторожно отдираю края пластыря, шипя, когда клей тянет поврежденную кожу по краям. Рана чистая, но кровоточит, слегка, также замечаю, что швы сняты. Область вокруг места, где меня пронзила пуля, фиолетового, черного и желтого цветов, гармонирует с остальным телом. Синяки и царапины покрывают большую часть моего тела, которые мне удалось разглядеть, но не сомневаюсь, что те части, которые я не увидела, выглядят примерно так же, если судить по тому, насколько сильной была боль.

Аккуратно прижав марлю обратно, я бреду к кровати, стиснув зубы, опускаюсь на койку, слишком слабая, чтобы задумываться о качестве мебели. Втягиваю воздух, задерживая его, пока из матраса поднимаются клубы пыли, воняющей гнилью и разложением, и только когда она оседает, я выдыхаю.

— Пожалуйста, — слышу я голос прямо за дверью, — Пожалуйста, нет! — Голос кажется молодым, слишком невинным, чтобы находиться в таком месте. Громкие удары и дальнейшие крики разносятся по коридорам, становясь все тише по мере того, как, кто бы это ни был, его утаскивают все дальше.

У меня сводит живот от ужасных образов, формирующихся в моей голове: проституция и торговля людьми являются главными из них. Девочки постоянно пропадают, и их больше никто никогда не видит — это тьма, которая охотится на них и в итоге получает их. Большинство из них объявляются мертвыми, нет никаких доказательств того, что это так, и как только их объявляют мертвыми, о них забывают, оставляя их на произвол судьбы.

Этот мир — жестокое, суровое место, а люди в нем — тем более. Монстры повсюду, от них не уйти, и иногда вам придется присоединиться к ним, чтобы выжить.

Я выбрала своего монстра.

И это не Валентайн.

В нас может и течет одна кровь, но он не моя семья.

Если представится возможность, я сама нажму на курок.

Усталость сковывает мое сознание, и я чувствую, как мое тело слабеет, наклоняясь в сторону, когда безуспешно пытаюсь бороться с оковами сна. Простыни пахнут сыростью, мускусным запахом, которым трудно дышать, но это не мешает моим глазам закрыться.

Всего пять минут. Я могу выделить пять минут на отдых.

Вскакиваю на кровати из-за крика, который разрывает меня на части. У меня по рукам побежали мурашки, а в желудке скрутило от этого шума. Промежутки между криками заполняют мужские стоны и ворчание, и я нисколько не сомневаюсь в том, что именно здесь происходит.

Валентайн действительно зло, и занятия такого рода вещами — верный способ вырвать душу из тела.

Желчь подступает к горлу, обжигает язык, но меня не рвет, уже нечем, поэтому сижу и слушаю, не в силах помочь бедной девушке в коридоре.

В конце концов ее крики стихают, становясь булькающими и приглушенными, но мужчина в ее комнате продолжает, его стоны удовольствия превращают мою кровь в огонь. Хочу убить его. Пылающая ярость ослепляет меня, превращает в нечто, чем никогда не была, и я приветствую это.

Я приветствую эту тьму, ее когти врезаются в мой разум, когда я представляю, как голыми руками вырываю мужчине горло и наблюдаю, как он истекает кровью на полу. Наслаждаюсь теплой малиновой жидкостью, покрывающей мою кожу, наслаждаюсь тем, как быстро угасает свет в его глазах.

Что бы сделал Лекс? Вырвал ему органы, и заставил бы его смотреть? Отрезал ему член и скормил его ему?

Лекс мог много чего, но я знала, что подобного он не сделал бы. Этот человек может быть злым, но этот уровень для таких как Валентайн. Те, кто настолько обездолены и бездушны, что даже ад не хочет их видеть.

Хлопает дверь, и раньше я не могла понять, откуда доносятся звуки, но шум возле меня, комната надо мной. Возможно, поэтому ее крики были такими громкими, а его стоны такими тошнотворными. Его ноги тяжело стучат по бетонному полу, и мое сердце подпрыгивает к горлу, когда они останавливаются перед моей дверью.

Клянусь, что слышу его тяжелое дыхание через дверь. Меня охватывает сильнейший страх, но я ни за что не позволю ему прикоснуться ко мне.

Готовлюсь использовать любые средства, необходимые для защиты, и задерживаю дыхание, ожидая. Через несколько долгих секунд шаги удаляются, поднимаясь по ступенькам, дверь хлопает, когда он закрывает ее за собой.

Я поднимаюсь с койки, ноги у меня слабые, и едва могу выдержать свой вес, подкрадываясь к двери, прижимая к ней ухо. Ручка не двигается, когда нажимаю на нее, но это я уже знала. Я не настолько глупа чтобы поверить, что они оставят ее незапертой.

— Эй? — Мой голос тихий, слишком тихий, поэтому я говорю немного громче. — Эй?

В ответ только крик.

Я жду, пока охранник или кто-то другой постучит в дверь, требуя тишины, но когда этого не происходит, я снова спрашиваю.

— Как тебя зовут?

Ее рыдания ломают меня, они наполнены тоской, которая проникает в душу, наполняет твое тело такой печалью, что ты можешь плакать годами.

— Тесса, — отвечает она.

— Как долго ты здесь, Тесса?

Я собиралась вытащить эту девушку, всех этих девушек, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Я не знаю, — всхлипывает она. — Давно.

— Ты помнишь тот день, когда тебя схватили?

Три вздоха молчания, а затем.

— Восемнадцатое декабря. Мой двадцать второй день рождения.

Шесть месяцев. Она здесь уже шесть месяцев.

— Хорошо, Тесса, — говорю я, стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости. — Мы собираемся уйти отсюда, ладно? Ты меня слышишь?

— Нет, — отвечает она.

— Да.

— Нет, мы не можем. Мы все здесь умрем.

Ни одного чертового шанса.

Понятия не имею, приедет ли Лекс, и даже неважно, приедет ли он, я не была девочкой, которую нужно спасать, конечно, небольшая помощь была бы не лишней, но я сбегу отсюда с его помощью или без нее. Просто не могу умереть вот так, как крыса в канализации. И ни одна из этих женщин не заслужила такой участи. Я вытащу нас всех отсюда.

— Эй! — Громкий голос разрывает хрупкую тишину между нами. — Тише!

Тесса хнычет. Стены тонкие, как бумага, а двери тем более. Слышно всё: шаги, скрип дверей, стоны половиц наверху. Вот почему я замечаю, как вторая пара ботинок стучит по ступенькам. Медленно, расчетливо, непринужденно, а затем его голос проникает сквозь стену, и у меня стынет кровь.

Отец вернулся с очередным визитом.

— Моя любимая дочь уже создает проблемы, — говорит он, как будто я капризный ребенок. — Что ж, полагаю, пришло время научить девочку манерам.

Слова такие беззаботные, такие непринужденные и беспечные, что можно подумать, что это отец ругает шестилетнего ребенка, а не двадцатитрехлетнюю.

Последний его визит мне не понравился.

Этот визит сделает его похожим на прогулку в парке.