Я никогда прежде не чувствовала такой боли.

Все мое тело горит в агонии: чистой, нефильтрованной боли, которая струится по моим венам, словно лесной пожар, прорывающийся через лес. Мои руки скованы кожаными ремнями по бокам, лодыжки почти также лежат у подножия кровати. В мою левую руку вставлена капельница, и аппарат подает звуковой сигнал, соответствующий темпу моего бешеного сердцебиения. Если бы не эта комната, легко могла бы поверить, что нахожусь в больнице, но они так не выглядят.

В больницах нет штор из парчи или произведений искусства за миллионы долларов, нет хрустальных светильников или меховых ковриков. Окно слева от меня выходит во двор, и я смотрю на ухоженную лужайку с каменным фонтаном, бьющим чистой водой. Небо идеальной безоблачной голубизны.

Дверь в комнату распахивается, и женщина в синем больничном халате бросается ко мне, выключая аппарат, все еще дико пищащий возле меня. Она проверяет капельницу, берет планшет, прикрепленный к краю кровати, а затем достает какое-то оборудование из коробки в конце стойки.

— Где я? — спрашиваю хрипло, мой голос скрипучий и осипший от отсутствия речи и долгого молчания. Даже говорить больно. Все болит.

Ее глаза резко переходят на меня, но она ничего не говорит, надевая манжету для измерения артериального давления на руку и прикрепляя что-то к моему пальцу, нажимая кнопку на устройстве, которое держит в руке.

— Я с тобой разговариваю! — огрызаюсь. — Где я!?

— Пожалуйста, — шепчет она. — Я не должна с тобой разговаривать.

— Кто тебе это приказал? — спрашиваю.

Она качает головой.

Я мало что помню.

Мы танцевали, Лекс и я, а затем отправились в более приватное место — в офис.

Я чувствовала свободу, желание, возбуждение, а затем боль…

Она разорвала мой живот, разорвала кишки, и кровь. Столько крови. Я до сих пор помню, как теплая жидкость просачивалась сквозь мои пальцы, окрашивая их и впитываясь в одежду.

Лекс был там. Он был в ярости.

Спокойный зверь наконец встрепенулся.

Он выглядел… испуганным.

Я вздрагиваю от шока, вспоминая, как он посмотрел на меня, тьма в его глазах исчезла, бездушный взгляд сменился страхом, настолько сильным, что у меня перехватило дыхание. Он боялся за меня.

После этого момента не могу вспомнить, что произошло. Раздался громкий хлопок, настоящий грохот, но что случилось!?

— Где я, черт возьми!? Где Лекс?!

— Пожалуйста, — умоляет медсестра, широко раскрыв глаза от страха.

— Можешь идти, — говорит хриплый голос из дверного проема. Мой взгляд останавливается на новеньком.

— Кто ты!? — вновь хриплю я.

В комнату входит мужчина, одетый в элегантный костюм от Армани цвета ночи. Его темные волосы оттенены серебром, но возраст выдает лицо. Под пятьдесят, но выглядит намного старше, с глубокими морщинами на коже. Его глаза того же цвета, что и мои, изумрудно-зеленые с золотыми крапинками, и он чисто выбрит.

Уже заранее знаю, кто он: вижу себя в этом лице, глазах, форме его носа, но хочу, чтобы он это подтвердил.

Лекс — монстр. Я всегда это знала: его тьма — что-то, что кружится вокруг него, это его аура, его тень. Он ужасающее существо, но этот человек выходит за эти рамки.

Там ничего нет. Ни души. Ни сердца. Ни эмоций. Это всего лишь оболочка для зверя, которого невозможно приручить или урезонить.

Он смотрит на меня так, как смотрит на грязь под своими итальянскими туфлями: пятно, ничто, пустышка.

Было бы глупо не бояться такого человека, как Лекс, но с этим человеком было бы смертельно опасно. Лекс может колебаться, но точно не он.

Дело не в том, что он выглядит зло, а в том, как его мертвый взгляд впивается в тебя. Такое ощущение, будто он высасывает мою душу, питаясь моей жизненной силой.

— О, дочка, — холод, он произносит это без какой-либо нежности, — Я слишком долго держал тебя в неведении.

Мои ноздри раздуваются, и я борюсь с ограничителями, удерживающими меня на месте, несмотря на боль, сотрясающую мое тело. Медсестра убегает из палаты, и я даже не могу ее винить. В ситуациях бей или беги, я всегда была бойцом, но сейчас хочу бежать как можно дальше и быстрее от этого человека.

Мой отец.

Маркус Валентайн.

Он приближается медленно, небрежно, засунув руки в карманы брюк костюма, его часы мерцают в свете комнаты. Останавливается у моей кровати, берет карту и просматривает ее, насвистывая сквозь зубы.

— Похоже, тебя сильно потрепало.

— Он тебя убьёт, — шиплю я сквозь зубы.

Его низкий смешок отскакивает от стен.

— Сначала он должен меня найти, но не волнуйся, дочка, — он тянется вперед, и хотя я отдергиваю свое лицо, его рука все еще касается моих волос, убирая пряди от моего лица и наматывая их на свой палец, локоны тусклые и безжизненные, — я убедился, что он понимает, на какой риск идет.

— Что ты сделал?

— Я сделал ему предложение, от которого он, конечно, не сможет отказаться.

Встречаюсь с его бездушными глазами, пытаясь понять, что он имеет в виду, говоря это, но там ничего нет. Его лицо с таким же успехом могло быть каменным.

— Какое предложение? — выдыхаю я.

Он громко цокает, качая головой.

— Тебя это не должно беспокоить, сейчас это даже не имеет особого значения.

— Тогда почему бы не сказать мне!?

Мужчина наклоняет голову, его палец скользит по раненой и ушибленной стороне моего лица, его палец цепляется за приподнятую и сухую кожу на щеке.

— Ты действительно красавица, Рен, — рассеянно говорит он, прежде чем схватить меня за подбородок и наклонить мою голову в сторону. Его пальцы впиваются в мою плоть настолько сильно, что мои щеки врезаются в зубы. Вкус крови обволакивает мой язык.

— Ты выбрала не ту сторону, ты это знаешь?

— Любая сторона лучше твоей, — удается выдавить мне, несмотря на неослабевающую хватку на моем лице.

Его пальцы впиваются сильнее, и прежде чем я успеваю подумать, даже среагировать, он отводит руку и бьет меня по лицу, боль вспыхивает в моей скуле.

Ублюдок.

— Тебе повезло. — Я хороню это: агонию, шок, ничего ему не дам, хотя глубокий гнилой страх потрясает меня до глубины души, держит мое сердце в плену, а боль в теле заставляет меня кричать. — Я бы убил тебя, если бы мог.

Он нагибается к моему лицу, его нос сильно прижимается к моему, так близко, что его лицо расплывается, и я не могу разглядеть ни одной черты. Его дыхание пахнет виски и дымом, вонь настолько пьянящая, что меня подташнивает.

— Вы все падете. Ты совершила ошибку, дочь моя, и пришло время вспомнить, что ты чертова Валентайн.

Он отстраняется от меня и выходит из комнаты.

— Приготовьте ее, — слышу я его слова.

— Она слишком слаба, — дрожащим голосом отвечает женский голос. — Ей нужно восстановиться.

— Я выгляжу так, будто меня это волнует!? — Маркус орет. — Приготовь ее.

Проходят минуты, прежде чем кто-то возвращается в комнату. Минуты оглушительной тишины, а затем вбегает медсестра, которая была раньше, низко опустив голову и опустив плечи.

Она начинает медленно отцеплять датчики — один за другим, а затем направляется на другую сторону, надев латексные перчатки.

— Что происходит? — спрашиваю ее, надеясь, что она мне ответит.

Ее остекленевшие глаза метнулись к моим, сияя от волнения.

— Мне очень жаль.

— Что он собирается делать?

— Я не знаю, — отвечает она. — Если у тебя будет возможность, тебе нужно бежать, ладно? Беги, Рен, так быстро, как только можешь.

Я не беглянка. Никогда не прячусь от своих демонов или врагов, но страх, исходящий от нее, заставляет меня подвергать сомнению все, что я когда-либо знала. Я почувствовала это, когда Маркус вошел в комнату: этот человек был не просто опасен, нечто большее. Мне не хочется этого признавать, но, если бы у меня был шанс, я бы, скорее всего, сбежала. Потому что знаю свои пределы, и бороться с Маркусом Валентайном я не могу в одиночку.

Медсестра вынимает капельницу из моей руки и прижимает ватный диск к маленькому проколу, останавливая незначительное кровотечение.

— Можете ли вы рассказать мне, что со мной случилось?

— Сотрясение мозга, — вздыхает она. — Огнестрельное ранение в живот. Пулю мы вытащили, и она умудрилась не задеть твои органы, так что это хорошо, хотя ты потеряла много крови. У тебя перелом запястья, несколько рваных ран, гематомы, отеки.

Дерьмо.

Я почувствовала слабость. Мне было больно. Но я не могла просто встать и уйти от этих травм. И была не в состоянии драться. Нет того, с которым можно было бы спорить.

И я знала, знала, что Валентайн запланировал для меня нечто гораздо хуже.

В воздухе витало обещание насилия, и это все для меня.