Я не стучу, когда поворачиваю ключ, открывая дверь. Меня встречает темнота и звук, похожий на детский плач, не истерика или вопли, а тихие, полные печали рыдания, которые просачивается под кожу и пробираются в душу. Это крик боли: чистой, неподдельной, и с каждым всхлипом и вдохом я чувствую, как эта боль встраивается в мое естество.

— Аврора? — шепчу я темноте.

Задернутые шторы и выключенный свет едва позволяют осмотреться в комнате, я едва могу различить очертания ее тела под одеялами на кровати.

Рыдания прекращаются, когда она слышит мой голос, тут же переворачиваясь на спину, резко вдыхая.

— Зачем ты здесь?

— Я хочу помочь, Рори, пожалуйста, позволь мне помочь.

— Ты ничего не можешь сделать, Рен.

— Они тоже причинили мне боль, — говорю я ей. — И я бы прошла через это снова, даже тысячу раз, если бы это гарантировало твою защиту.

— Но это не защитило меня, не так ли? — резко говорит она, садясь. — Потому что еще до того, как я узнала, что ты там, они уже сделали все, о чем ты даже подумать не могла. Они уже все забрали. Они разорвали меня на части.

— Мне жаль.

— Что именно? — спрашивает она.

— Что мне жаль?

— Да, что тебе жаль, Рен?

— Этого никогда не должно было случиться.

— Ты это сделала? — спрашивает она. — Ты привязала меня и причиняла мне боль, Рен? Ты сказала им забрать меня? Ты?

— Нет, Рори.

— Тогда почему ты извиняешься? Все говорят, что им жаль. Жаль, что так получилось. Жаль, что никто не пришел раньше. Но в конечном счете, что исправят дурацкие извинения?

Я молчу, пока она сидит там, посередине кровати, ее тело едва различимо в тени спальни, но дыхание тяжелое и наполнено бездонным горем.

Райкер был прав. Она сломана, и я понятия не имею, как помочь. Но хочу помочь. Мне нужно это исправить.

Я никогда не смогу изменить это, но хочу отомстить, хочу помочь ей пройти через это.

— У меня не было ничего, — продолжает она. — Ничего, но я стала вставать на ноги. Я уехала из единственного места, которое могла называть домом, чтобы сбежать от неприятностей, которые, преследовали бы меня, если бы этого не сделала. Я собиралась стать учителем, Рен. Учителем, но как я смогу когда-либо сделать что-то подобное?

— Ты все еще можешь, Рори, это не определяет тебя. — Я пересекаю комнату и останавливаюсь перед ней. — Могу я сесть?

Она вздыхает.

— Конечно.

— Райкер, — говорю я. — Он помогает тебе?

Она пожимает плечами.

— Немного.

— Что еще мы можем сделать? Что бы это ни было, я сделаю это, Рори.

Ей нужен был психотерапевт, врач — нужна была помощь, и я не могу дать ей всего, но сделаю все, что смогу.

Она заслужила ту жизнь, за которую так чертовски упорно боролась, она заслужила всего, чего добилась, и надеюсь, что это будет всего лишь неудачей, которая останется с ней навсегда, но она может быть тем, кем хочет быть.

Я знала это. Ей просто нужно было поверить. И это было не так просто, я страдала от своих собственных проблем, которые, без сомнения, останутся со мной навсегда, как и эта останется с ней, но должен быть способ, которым я могу ей помочь.

Забираюсь на кровать, ползком пробираюсь к ней, прежде чем крепко обнять ее, так крепко, что я надеюсь, она почувствует это до глубины души.

— Это займет время, — говорю я ей, не отпуская. — Это займет время, но я знаю, слишком хорошо тебя знаю. Знаю, что ты сможешь этого добиться. Знаю, что ты сейчас меня ненавидишь. Знаю, что это моя вина, что втянула тебя в это, но я буду здесь, помогу тебе и дам тебе все, что тебе нужно. Чего бы ты ни хотела, в чем нуждалась, о чем бы ни просила, я дам тебе это.

— Рен, — всхлипывает она, утыкаясь лицом мне в плечо.

— Я знаю, Рори. В этом мире так много тьмы, но ты уже это знала, посмотри, откуда ты пришла, и посмотри, чего ты достигла.

— Я ненавижу это чувство.

— Какое чувство?

— Дело даже не в том, что произошло, — говорит Рори. — Я справлюсь с этим. Со временем я отпущу это, понимаешь? — Она делает паузу. — Дело в неопределенности, в страхе, что это повторится.

— Этого больше не повторится, — яростно рычу я.

— Ты не можешь этого знать, и я бы лучше умерла, чем прошла через это снова.

Мое сердце замирает в груди, непреодолимая паника проникает в мою кожу.

— Не говори так.

— Я серьезно.

Рори наконец засыпает, ее голова покоится на моем животе, я глажу ее волосы, и осторожно отодвигаю ее, помещая голову на подушки, прежде чем слезть, оставляя ее на кровати. Кажется, она крепко спит, но я вернусь через тридцать минут, чтобы снова проверить ее.

И буду рядом с ней каждую минуту каждого дня, если это необходимо. Мой отец больше ничего у меня не отнимет.

Осторожно закрываю дверь, но не чувствую необходимости запирать ее. Ее не следует запирать, ей нужна свобода, нормальность, нет необходимости вытаскивать ее из одной клетки и помещать в другую, какой бы позолоченной она ни была.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, прижимая пальцы к центру лба, пытаясь ослабить напряжение, которое чувствую.

Не обращаю никакого внимания, когда спускаюсь на первый этаж и направляюсь на кухню, поэтому голос, который меня приветствует, застает меня врасплох.

Настолько застигнутая врасплох, что мое сердце перестает биться в груди.

— Привет, Рен.

От английского акцента по коже бегут мурашки, тот самый голос, который говорил со мной, когда я истекала кровью у него на руках. Тот самый голос, который, как я была уверена, станет продолжением моих страданий, но оказался полной противоположностью.

Мои глаза сталкиваются с глазами Кингстона, ледяная синева холода, которая кажется слишком теплой, контраст и противоречие, учитывая обстоятельства.

— Ты.

Я знала, что он вернется. Знала, что он придет, и все же видеть его здесь, во плоти, — совсем другое.

Моя память меня не подводит, помню его, даже со всем дерьмом, что было между нами, с татуировками, с его небрежной и в то же время опасной аурой, которой он себя окружает, кутаясь, в словно плащ.

Его пальцы поворачивают хрустальный стакан с янтарной жидкостью на столе, и он небрежно откидывается на спинку стула, раздвигая колени, глядя на меня с ухмылкой.

— Я ожидал лучшего приема для человека, который спас тебя.

Лекс рычит рядом с ним, хлопая своим стаканом по столу с такой силой, что хрусталь трескается, позволяя ровному потоку золотистой жидкости просачиваться из трещин.

— Ну, ну, Сильвер, — хихикает Кингстон. — Твоя женщина меня не интересует.

— Ну, ты же пытался ее купить, черт возьми.

— Разве мы не обсуждали это? — Кингстон вздыхает. — Это было ради тебя, мне нужна была возможность, и она мне ее дала. Валентайн — просто идиот. Кто продает свою собственную дочь?

Пара каблуков, стучащих по твердой древесине, отвлекает мое внимание от мужчины, сидящего за столом. Изабель неторопливо входит, держа бокал шампанского, ее черные как смоль волосы совершенно прямые и падают на лицо. Бледная кожа и кроваво-красные губы — первое, что я замечаю, а затем — голубые глаза, так похожие на глаза Кингстона.

— О! — Она сияет, глядя на меня. — Посмотри на себя!

Она направляется прямо ко мне, и прежде чем успевает до меня дотронуться, начинается хаос: люди вскакивают, оттесняя ее от меня, а затем появляется Лекс, который встает передо мной, прижимая меня к своей спине одной рукой, а другой рукой тянется за спрятанным глоком.

Кингстон просто откидывается на спинку стула и закидывает руки за голову, ухмыляясь. Как будто это самое смешное, что с ним случалось за последнее время.

— Ну, — комментирует он. — Немного обидно, не так ли, моя сестра просто очень любит Рен.

— Твоя сестра должна отойти, черт возьми! — угрожает Райкер, я даже не заметила, как он подошел с другой стороны, оскалив зубы.

— Все в порядке, — говорю я. — Я доверяю ей.

И это правда.

Не верю, что она причинит мне боль, в ней что-то такое, абсолютно неуравновешенное, что-то темное, но я искренне верю, что эта тьма берет начало в чем-то совершенно другом.

Лекс смотрит на меня, и я вижу конфликт, но знаю, что он хочет дать мне самой принять решение, дать свободу, и когда я умоляю его глазами, так, что это только между нами, он тяжело вздыхает и выпрямляется, заставляя себя немного расслабиться, хотя он не убирает пистолет.

— Вольно, — приказывает он.

Мужчины вокруг меня выпрямляются, убирая свое оружие, все, кроме Райкера и Лекса. Они садятся, хотя все время держат свое оружие на виду. Изабель поднимает бровь, глядя на каждого, прежде чем она фыркает и пожимает плечами, продолжая идти ко мне. Ее руки обхватывают мое лицо, как только она оказывается на расстоянии вытянутой руки, и пристально смотрит на меня, глаза читают мои.

— Столько огня.

— Привет.

Она ухмыляется, ее зубы резко контрастируют с красной помадой на ее губах.

— Я так рада видеть тебя живой, Рен.

Мои брови опускаются, в этой женщине есть что-то, не кричавшее, но весьма необычное. Не ощущение опасности, но люди носят много масок.

— Харт, — рявкает Лекс. — Скажи мне, зачем ты здесь.

Наклоняю голову, похоже, я пришла как раз вовремя. Потому что хочу точно знать, чего именно хочет Кингстон.