Я чувствую, как по моему бедру скользит теплая, густая жидкость.

— Ты истекаешь кровью, — ворчит Лекс, резко вытаскивая член. Я вздрагиваю от потери, падаю на ковер, боль внезапно охватывает меня, воспламеняя мое тело в бушующем пожаре. Это было слишком рано, но даже так, даже с моими нервами, оголенными словно провод, не могу найти в себе силы пожалеть об этом. Не тогда, когда Лекс полностью поглотил меня, не тогда, когда ощущение его тела, погруженного так глубоко внутрь, прогнало тьму и тени, которые не переставали меня преследовать. Когда Лекс возвращается в комнату, он одет в спортивные штаны и голый по пояс, на лице легкое удивление, и он не выглядит счастливым.

Глаза сужаются, когда он видит кровь, стекающую по моему бедру, но если он думает, что я собираюсь извиняться за то, что сделала — пусть забудет об этом. Они все думают, что я слабая, сломленная, неспособная контролировать свои действия, но мне все кристально ясно.

Александр Сильвер — мой монстр, но и мой спаситель, и он не злодей в моей истории. Настоящим злом, тьмой в моей истории был мой собственный отец. Я знаю это. Правильно ли я поступила? Нет, но я не жалею об этом. Он не победит. И никогда не будет владеть мной таким образом. Я не принадлежу ему. Я принадлежу себе. Лекс верит, что я принадлежу ему, и пока у него мое сердце и мое тело, я — это я.

Я всегда буду собой.

Не говоря ни слова, Лекс опускается на колени рядом со мной, медленно разматывая повязку с моей ноги, словно боясь того, что он увидит под ней. Я не боюсь. Это начало моей мести.

Он сотворил это со мной, но не сможет сломать меня.

Я его сломаю.

Он недооценил меня.

И это была его вторая ошибка. Первая — он перешел Александру дорогу.

Мое бедро в беспорядке. Рана неровная, открытая и сочится прозрачной жидкостью вместе с кровью, вытекающие из моей плоти, как из протекающего крана.

— Если ты когда-нибудь сделаешь что-то подобное снова, — рычит Лекс, скрежеща зубами, и угроза висит в воздухе между нами.

Я закатываю глаза, сжимая зубы, когда он начинает промывать рану спиртом. Шипение вырывается сквозь мои губы, когда он проводит по открытой ране, смывая кровь.

— Я серьезно, Рен. — Он пронзает меня таким ледяным взглядом, что мое сердце замирает.

— Я поняла.

Его глаза сужаются, но он молчит, продолжая обрабатывать меня, прежде чем обмотать рану новой марлей и сунуть мне в руку обезболивающие и антибиотики.

— Спускайся вниз, — приказывает он. — Поешь со мной.

Я киваю и смотрю, как он уходит, поднимая свою голую задницу с пола в поисках одежды и чистя зубы. Когда я одеваюсь в свободные брюки и свитер, мои волосы связаны в узел на макушке, спускаюсь по лестнице и выхожу в коридор, где меня встречает толпа огромных тел с оружием на бедрах, готовых к бою, готовых к смерти. Каждый из них кивает мне, когда я прохожу мимо них, наблюдая за ними с таким чувством, будто они готовы прыгнуть под пулю ради меня. Это меня пугает до чертиков.

Когда я поворачиваю на кухню, то не нахожу Лекса, но вижу Райкера.

— Графф!

Его глаза на миг расширяются, небольшой изгиб губ выдают его радость от того, что он меня видит. Знаю, что я ему нравлюсь. Здоровенный ублюдок.

— Рен, — кивает он.

— О, не будь таким серьезным, Графф, мы живы.

— Едва, — ворчит он.

— О, не надо, — надуваюсь я, направляясь к кофемашине. — Где Лекс?

— Занимается кое-каким дерьмом.

Я приподнимаю бровь,

— Не хочешь рассказать подробнее?

— Не особо.

Завариваю кофе и сажусь напротив него, наклонив голову, замечая усталость на его лице: темные тени под глазами и опущенные уголки рта. Конечно, у парня всегда каменное лицо, но это что-то другое.

— Что с тобой происходит?

— Твоя подруга всегда такая? — вдруг спрашивает он.

— Моя подруга?

— Аврора.

Кровь отливает от моего лица, пульс резко учащается, и мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть со стула.

— Где она?

— Я решу это, — глубокий баритон Лекса заполняет комнату, словно голос из динамика.

Взгляд Граффа мечется с меня на Лекса, прежде чем он кивает, берет свой кофе со стола и выходит.

— Где она, Александр?

Я стою, все еще опираясь на стол.

Моя лучшая подруга здесь, под этой же крышей.

— В безопасности.

— Где!?

— Пошли, маленькая птичка. — Он манит меня пальцем, и я слепо следую за ним, пересекая пространство, следя за его телом передо мной, медленно поднимаясь по лестнице и поворачивая в конце коридора. Я забыла, насколько чертовски большим было это место, и кажется, что прошло несколько минут, прежде чем мы останавливаемся у двери.

— Она там?

— Да.

— Впусти меня.

— Рен, она уже не та девушка, которую ты помнишь.

— Александр. Впусти меня.

Он закрывает глаза и отпирает дверь, толкая ее и отступая, давая мне возможность войти.

В комнате задернуты шторы, темно, но не на столько, чтобы невозможно было разглядеть, что внутри. Кровать, несколько комодов и пара дверей, ведущих в ванную комнату и гардеробную. На кровати тело: изогнутая женская фигура двигающаяся на белой простыни.

— Рори?

Человек на кровати полностью замирает, любое движение прекращается до такой степени, что я беспокоюсь, что она перестала дышать, но затем тишину нарушает голос, такой тихий, хрупкий, надтреснутый и хриплый.

— Рен?

— Да, Рори, это я.

— Где ты была?

Я останавливаюсь у края кровати, чувствуя присутствие Александра позади себя, но не слишком близко, давая мне немного места, чтобы поговорить с подругой.

— Я болела. — Я бы не ответила ей честно, но уверена, она знает, мое отсутствие никак не связано с болезнью.

— Я тоже, — тяжело вздыхает она.

— С тобой все в порядке?

Между нами повисает долгое молчание, и то, что я надеялась на счастливое воссоединение двух подруг, с каждой секундой, проходящей между нами, становится все хуже.

— Я не знаю, — отвечает она.

— Чем я могу помочь?

— Кажется, ты втянула меня в этот беспорядок, Рен, до тебя у меня все было хорошо, понимаешь?

Слова разбивают мне сердце.

— Прости, Рори, я не хотела, чтобы так все получилось.

— Но это произошло, и не факт, что я выживу.

— Рори…

— Они насиловали меня, Рен. Насиловали. Бесчисленное количество раз. Снова и снова. Меня душили. Избивали. Они приковали меня цепями и распяли, чтобы один, два, три человека могли заходить и делать все, что им вздумается, а потом я узнаю, что человек, который похитил меня — твой отец. Он наблюдал. Он наблюдал за всем происходящим. И каждый раз, когда он смотрел, он говорил, что подобное произойдет с тобой. И я не могла допустить, чтобы это же случилось и с тобой, я бы этого не вынесла, Рен. Пытаясь защитить тебя, я говорила им, что мы не знаем друг друга. Что мы не были так близки, но потом ты сделала самую глупую вещь и сдалась. Зачем? Спасая меня? Зачем!?

— Я всегда буду защищать тебя, Рори.

— Что они с тобой сделали?

Я судорожно вдыхаю.

— Хватит.

— Рен, прости. Если бы не я, возможно, тебя бы тоже здесь не было.

— Не смей! — повышаю голос, когда эмоции грозятся захватить все мое существо, угрожая утопить меня, но я не позволю Маркусу Валентайну завладеть мной еще больше, даже если его здесь нет. — Ничего из произошедшего не зависело от тебя. Я буду защищать тебя любой ценой, это даже не обсуждается. — Рука Лекса ложится на мое плечо, словно успокаивающее присутствие, гася нарастающую бурю внутри меня. Это работает, боюсь, что всегда будет работать. Удивительно, как все изменилось. Я встретила монстра всего несколько недель назад, и все же это тот же монстр, который успокаивает демонов, спящих внутри меня.

Его дыхание ласкает мою шею: теплое, пахнущее дымом и виски, уже такое знакомое.

— Полегче, маленькая птичка.

— Это он? — спрашивает Рори.

— Да.

— Это твоя вина, — шипит она.

Лекс застывает позади меня, но молчит. Я знаю, что это из-за меня, но я не могу не защищать его. Он мой демон. Мой дьявол. Его грехи — мои. Когда я шепчу в темноту — его голос отвечает.

— Рори, ты многого не понимаешь.

— Пожалуйста, уходи, — внезапно просит она. — Я больше не хочу говорить.

— Рори...

— Пожалуйста, — ее голос надламывается. — Теперь, когда я знаю, что ты жива и в порядке, я могу спать.

— Ладно, — мои собственные эмоции застревают в горле, делая его грубым и хриплым. — Спи, Рори. Поговорим завтра.

Она не отвечает мне, поэтому Лекс подталкивает меня из комнаты, выводя за дверь, а затем тихонько закрывает ее за собой, прежде чем запереть.

— Ты держишь ее в плену? — шиплю я себе под нос.

— Нет, маленькая птичка, она опасна для всех и для себя самой, и останется здесь, пока мы не убедимся, что она в безопасности.

— Почему?

— Потому что она много значит для тебя, Рен, а то, что тебе дорого, всегда будет важно.

Я падаю ему на грудь, пытаясь остановить слезы, но безуспешно. Не хочу плакать. Я не хочу ничего чувствовать, но эти эмоции слишком сильны, чтобы их сдерживать. Маркус Валентайн не заслуживает этого и все же, вот она я — плачу в грудь Лекса, как будто он мой спасательный круг, единственное, что удерживает меня на плаву в бурных водах.

Он гладит мои волосы и крепко прижимает к себе.

— Тсс, маленькая птичка, ты получишь свою месть.

Я представляю это, пробуя на своем языке. Валентайн, мой отец, истекающий кровью передо мной: не от выстрела или глубокой раны, а от раны, которая приведет к медленной, мучительной смерти. Пробую медный привкус крови на своем языке и чувствую, как она течет по моей коже. Это единственное, что останавливает слезы. Знание, что его дни сочтены, и это только вопрос времени, когда он будет передо мной.

— Пообещай мне, — говорю я внезапно.

— Что, маленькая птичка?

— Что, когда придет время, я смогу убить его.

— Рен…

— Лекс, мне нужно это сделать. Для себя. Для тебя. Для твоей матери. — Я смотрю в его серебристые глаза, видя там сомнение, потребность защитить. — Он так много отнял у меня, у тебя, и я хочу сделать это для нас обоих.

— Посмотрим.

Не давлю на него, как бы мне этого ни хотелось, это то, что нужно будет обсудить. Смеюсь над собой, думала ли я, что это станет с моей жизнью всего несколько недель назад? Планировать убийство? Планировать месть и за себя, и за человека, которого я считала дьяволом, но который стал намного большим?

Он прижимает самый нежный поцелуй к моему лбу, а затем ведет меня к лестнице.

— Давай поедим.

Я соглашаюсь и следую за ним вниз по лестнице, наблюдая, как движется и перекатывается вся его красота, мускулы и сухожилия, вырвавшаяся на свободу ярость, скрытая не так уж глубоко. И он был моим.