Я направляюсь в спальню, чувствуя себя измотанным после бессонной ночи. Ожидаю найти Рен в постели, все еще спящей. Док сказал, что она будет много спать, и ей нужны силы, чтобы восстановиться после всего дерьма, через которое она прошла с Валентайном, но когда захожу, не нахожу ее в постели.

Простыни смяты, ветерок дует через открытое окно, шурша занавесками. На белом хлопке небольшие пятна крови, и мои глаза лихорадочно ищут ее в комнате, пока не останавливаются на мусорном баке возле ванной, заполненном грязными бинтами и закрытой двери в ванную.

Пересекаю комнату, чтобы открыть дверь, обнаруживая ее запертой.

Ее тяжелое дыхание с другой стороны, настолько громкое, что я слышу каждый вдох и выдох. Слышу, как оно переполнено болью, хрип агонии, который срывается с ее губ.

— Рен!

Она не отвечает.

— РЕН!

Я врезаюсь плечом в дверь.

Она не отвечает ни на свое имя, ни на мою потребность войти.

— Рен, клянусь гребаным Богом. Открой эту сраную дверь!

Я не получаю ответа и закипаю яростью без кнопки выключения. Врезаюсь плечом в дверь: один, два, три раза, прежде чем дерево раскалывается, и замок вылетает. Дверь отлетает в стену с другой стороны, треснув посередине, болтаясь на петлях.

— Что, черт возьми, ты делаешь!? — Я не в состоянии полностью понять открывшуюся картину передо мной.

Рен, голая, мокрая, окровавленная и лезвие моей бритвы зажато между ее пальцами, когда она проводит острым краем по своему бедру, сдирая кожу поверх этого гребаного клейма, которым наградил ее Валентайн. Пальцы в ручейках крови, пот выступил на лбу, капли стекают по ее позвоночнику.

Она встречается с моим взглядом, но я ничего там не нахожу, только бездушный, мертвый и сломленный взгляд. Глаза налиты кровью, а лицо полное боли, пока она продолжает калечить себя.

Блядь.

— СТОП! — кричу я.

Как будто она меня не слышит.

У меня нет выбора — пересекаю пространство между нами, вырывая лезвие из ее руки и чувствуя, как ее кровь смешивается с моей, когда то же лезвие рассекает мою ладонь.

— Отстань от меня! — кричит она, колотя меня по плечам.

— Какого хрена ты творишь?!

— Я убью его, черт возьми!

Она мечется и содрогается, когда я хватаю ее, перекидываю через плечо, и несу обратно в комнату, бросая голой на кровать. Дикие глаза моей маленькой птички сейчас не со мной, вместо этого в них тьма, что внутри.

Она пытается встать, но я не позволяю ей, удерживая и тянусь к верхнему ящику шкафа у кровати. Ее кровь пачкает простыни, течет по моей коже и просачивается сквозь одежду. Глаза широко раскрыты, лицо искажено гневом, болью и горем. Слезы текут из ее глаз, скользя по вискам.

Кошмары могут преследовать ее — сказал врач — это редко, но не необычно в таких случаях. Если она не успокоится, не дать ей снотворное, она перегрузит свой разум.

Я сделал много плохого дерьма в своей жизни, но это кажется неправильным. Хотя могу не понимать всего происходящего внутри моего тела, я знаю, что не хочу делать это с ней, но не вижу другого выхода.

Она снова пытается встать, но я останавливаю ее, бросая обратно на кровать, используя свой вес, чтобы удержать ее там.

— Я хочу убить его! — рыдает она. — Мне нужно, чтобы оно исчезло, Лекс, пожалуйста. Убери с меня это клеймо!

Ее крики вонзаются, как нож в живот.

— Пожалуйста!

— Прости, детка. Прости меня.

Я ввожу иглу ей в руку, чтобы лекарство попало в кровоток. Глаза расширяются, на ее лице появляется выражение шока и предательства, прежде чем седативное средство подействует, и ее руки падают на матрас.

Вижу, как в уголках ее глаз наворачиваются слезы, когда она понимает, что я только что сделал, перед тем как ее веки закрываются, а тело обмякает. Эти слезы продолжают течь из глаз, преследуя меня.

— БЛЯДЬ! — ору я, отстраняясь от нее и запуская шприц через всю комнату. — БЛЯДЬ!

Внезапно начинается хаос, когда Райкер с несколькими мужчинами врываются в комнату, и я срываюсь. Меня переполняет другая ярость, первобытная, это взрыв защитной ярости, которая не видит различий: все и вся — цель.

— Убирайся на хер! — вытаскиваю пистолет и направляю его на ближайшего парня, даже не знаю его имени, мне все равно, я нажимаю на курок и стреляю в него. Двигаюсь к следующему парню, но быстрая рука, резко опускающая мою, останавливает меня от выстрела. Остальные мужчины быстро уходят, волоча раненого парня из комнаты и здесь остаются только я, Райкер и Рен. По крайней мере, я его не убил, максимум ранил.

Моя грудь вздымается с каждым вдохом, глаза широко раскрыты, а зубы оскалены.

Он ни разу не поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Он смотрит только на меня.

— Позаботься о своей женщине, Лекс.

Мои ноздри раздуваются, когда гнев, смятение и чистая ослепляющая ярость проносятся по моему организму, словно разъяренный бык. Я смотрю, как он уходит: его плечи напряжены, спина выпрямлена. Щелчок закрывающейся двери такой же оглушительный, как выстрел моего пистолета.

Слова Райкера не направлены напрямую Рен, он один из тех, кто понимает. Он знает, что происходит сейчас, что никогда бы не случилось со мной. У меня есть слабость, вот уже несколько месяцев, и уверен, что он будет рядом, защищая ее даже ценой своей жизни, как и я.

Она лежит, раскинувшись на кровати, накаченная лекарствами и спящая, обнаженное тело с кучей порезов, синяков и шрамов, которые оставил Валентайн, выставлено напоказ.

Вижу канюлю, валяющуюся на полу, которую она вырвала из своей руки и огромную рану на бедре, где она пыталась избавиться от клейма, понимая, что так просто не смогу решить эту проблему. Вздохнув, достаю телефон из кармана и отправляю сообщение Райкеру, приказывая как можно скорее вызвать врача, а сам бережно одеваю ее, стараясь не задеть раны на теле.

Чуть позже, когда Рен одета в мои шорты и большую майку, появляется врач. Он осматривает ее, лежащую на кровати, рана перевязана на скорую руку, но, по крайней мере, я остановил кровотечение.

— Что случилось? — спрашивает врач.

— Исправь это.

Он вздыхает и принимается за работу, сначала над изуродованной ею ногой. Он убирает повязку, которую я наложил и резко втягивает воздух.

— Что случилось?

Я качаю головой, отказываясь возвращать образы в свою голову.

— Она пыталась избавиться от клейма.

— Бедная девочка. — Мои брови опускаются, когда доктор приносит все необходимые ему принадлежности из чемодана. — Она этого не заслужила.

Он очищает рану, нанося антисептическую жидкость и мазь на рану, осторожно обрабатывая поверхность.

— Ей может понадобиться пересадка кожи, — говорит он.

— Делай, что должен.

Доктор вздыхает.

— Как думаешь, может, ей было бы лучше без тебя?

Это именно тот комментарий, который обычно переключает меня за считанные секунды, но его слова задевают какую-то глубоко укоренившуюся часть меня, которая знает, что он прав. Все это, абсолютно все, моя вина.

— Да, доктор, я знаю.

Он приступает к работе, и я освобождаю ему место, устраиваясь в кресле напротив кровати, не мешая ему, пока он направляет мою маленькую птичку. Когда он ее перевязывают и дает лекарства, кивает головой и уходит, оставляя меня с моей спящей женщиной.

На тумбочке возле меня лежит куча лекарств, которые, как я знаю, мне придется заставить ее принять, но прямо сейчас смотрю на нее, пока она спит, хоть это и вызвано медицинскими манипуляциями.

По крайней мере, так она немного напоминает женщину, которую я потерял в клубе много недель назад.

Ее волосы, теперь сухие и растрепанные — как я помнил — ореол вокруг ее головы, как огненный нимб, ее темные ресницы покоятся на щеках, она видит сон, надеюсь, более приятный, чем те, что мучают ее каждый раз. Седация скоро закончится, но сейчас я могу насладиться этим временем по достоинству.

Она возненавидит меня, когда проснется.

Уверен, что вся ее враждебность ко мне давно прошла, она моя, но какой урон это нанесет и без того шаткому равновесию, которое у нас воцарилось. Независимо от того, хотела ли она иметь со мной хоть что-то общего, независимо от того, отталкивала ли она меня, кричала ли она, боролась ли со мной — она была моей. Она была моей. Я никогда ее не отпущу. Я больше не потеряю ее.

Ее место — рядом со мной.