Просыпаюсь в ванне из золотистого солнечного света, он струится через окно, шторы раздвинуты, створки открыты, впуская легкий ветерок, ласкающий мою перегретую кожу. Мое тело кричит: все в синяках, порезах и застарелых ранах, пульсирует новой и старой болью, которая — боюсь больше всего — никогда не пройдет.

Часы показывают, немного больше часа дня, но я понятия не имею, какой сегодня день. Понятия не имею, как долго Маркус держал меня запертой в тех камерах под землей, сколько дней, недель или даже месяцев прошло, прежде чем я, наконец, освободилась.

Трудно все вспомнить, словно с тех пор, как я вернулась к Лексу, мой разум сам по себе закрылся, догадываясь, что я вдали от неминуемой угрозы, и может отключиться, не перегружая себя. Что самое смешное, я не винила его — часть меня просто хотела свернуться калачиком под этим одеялом и отключиться. Сидя в постели, окидываю взглядом комнату, ту же самую, которую я делила с Лексом так много раз, но не могу вспомнить тот раз перед взрывом. Столько всего произошло, столько всего еще происходит.

Провожу ладонью по лицу, хмурясь, глядя на канюлю, торчащую из тыльной стороны моей руки, перевязанную белым медицинским пластырем.

Глаза сужаются, как бы не так.

Срывая пластырь, осторожно вытаскиваю иглу из кожи, наблюдая, как кровь вытекает тонкой струйкой из нового отверстия в моей руке. Прижимаю к этому месту руку, чтобы кровь не капала повсюду, и поднимаюсь с кровати, направляясь в ванную. Запах Лекса переполняет меня, опьяняюще пряный, знакомый аромат, который помогает воспоминаниям о его руках на моем теле заполнить пустоты в моей голове.

В моей системе пульсировала одна эмоция, одно чувство, которое заставляло мое сердце ровно биться в груди — мое желание отомстить. Лекс может думать, что он нанесет последний удар, но Маркус, мой отец, умрет от моей руки. Он больше никогда этого не сделает со мной, я убью его.

Он сильно недооценил свою собственную дочь и вместо этого пробудил во мне нечто, что, вероятно, всегда было частью моей души. Тьму, которая соответствует Александру. Всегда задавалась вопросом, почему я чувствовала с ним какую-то связь, всегда беспокоилась о том, почему его природа жестокости говорила со мной способами, которые я никогда не могла понять, но теперь знаю. И это потому, что я была рождена, похожей на него. Быть рядом с ним. Править и царствовать.

Стою перед зеркалом, в одной майке и белых трусиках, все мои раны как на ладони. Синяки на моем горле, тени, отбрасываемые на мое лицо от множества ударов и побоев, которые получила от рук Маркуса, и его людей. На повязку, закрывающую порез на моем боку, и еще одну на бедре.

Впитываю это.

Я вижу, как капли крови просачиваются сквозь них, окрашивая белоснежную повязку в красный цвет, но я не могу вспомнить, что под ней. Моя голова наклоняется набок, пока я пытаюсь собрать воедино события, которые оставили меня с этой конкретной раной. Что произошло?

Наверное, мне стоит ее оставить, но мне в любом случае нужно принять душ — действительно нужно принять душ — поэтому снять эти бинты просто необходимо.

Снимаю майку и сначала избавляюсь от повязки что на боку, не отрывая глаз от нее, несмотря на шрам, который отмечает мой живот и то место куда меня подстрелили. Рана на боку все еще слишком свежа, чтобы оставлять ее открытой, но смогу обойтись без повязки около часа. Затем перехожу к бедру, хватаюсь за один конец марли и начинаю снимать ее, разматывая каждый дюйм как можно медленнее. Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, пот выступает на лбу и на груди.

Знаю, что будет очень плохо. Я уже чувствую это: чувство страха, поселяющееся в глубине моего живота, пока продолжаю разворачивать белые бинты. Они все разматываются и разматываются, остается всего несколько слоев, прежде чем смогу увидеть, какой ущерб скрывается под ними.

Наконец, он отваливается от моей кожи и падает на пол, куча белого материала, испещренная красными пятнами.

Слезы щиплют мне глаза, когда я вижу, что этот ублюдок сделал со мной.

Мой собственный отец.

Пристально смотрю, слезы наворачиваются на глаза, но не проливаются, очерчиваю глубокий порез на моем бедре, имеющий форму буквы V. Он, черт возьми, заклеймил меня. Как животное. Как скот!

Я навсегда отмечена как Валентайн. Но я не Валентайн.

Я Сильвер.

Желчь поднимается к моему горлу, мой желудок бурлит, угрожая обнажить свое содержимое, хоть сомневаюсь что в нем много еды.

Это не может остаться. Это должно уйти.

Сделав глубокий вдох, я встречаюсь глазами с зеркалом и понимаю, что мне нужно сделать.

Собравшись с духом, киваю сама себе и включаю душ, позволяя воде нагреться почти до кипятка, прежде чем встану под струи. Вода приятно льется каскадом по моей чрезмерно чувствительной коже, и мышцы начинают расслабляться, снимая напряжение.

Кроме шума воды, в ванной тихо, и даже за ее пределами я ничего не слышу. Именно в этот момент звуки криков настигают меня: вопли чистого ужаса, боли и страдания, звуки мужского хрюканья, сопровождаемые плачем женщин, которых они истязают, и шумом клинков и выстрелов, которые заполняют тишину.

Мои колени слабы, слишком слабы, чтобы удерживать меня в вертикальном положении под струями, поскольку эти воспоминания, которые всплывают у меня в голове — в один момент они такие чистые и яркие, в следующий, они исчезают, заменяясь чем-то другим. Лица. Голоса. Запахи.

Рори.

О боже. Рори.

Она выбралась? Я спасла ее? Почему я ничего не могу вспомнить?

Мои рыдания безмолвны, я падаю на колени под струями душа, вода бьет по позвоночнику, льется по лицу. Все порезы растягиваются и тянут, когда подтягиваюсь, чтобы сесть. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоить свой разум, пытаюсь отгородится от образов, чтобы впустить немного света. Рори в безопасности. Она свободна.

Валентайн сделал это.

Он, черт возьми, сделал это.

Я хотела держать его сердце в своей руке. Смотреть, как из него уходит жизнь, и я бы смеялась и наслаждалась этим.

Все до этого момента было цепочкой событий, вызванных им.

Я хотела, чтобы он страдал.

Первое, что мне нужно было сделать, это избавиться от этого клейма. Вероятно, ему доставляет радость знать, что даже не имея меня, он все еще владеет мной таким образом. Его когти в моей плоти, и единственный способ избавиться от него — удалить это.

Сделав глубокий вдох, я провожу руками по лицу, закрывая глаза, чтобы еще раз успокоиться, прежде чем смыть воспоминания и выключить душ.

Завернувшись в полотенце, я поднимаю окровавленные марлевые повязки, которые оставила на полу, и засовываю их в мусорное ведро прямо за дверью ванной, прежде чем закрыть ее и запереть за собой. Зеркало запотело, мое отражение — размытое цветное пятно, но мне не нужно видеть себя, чтобы сделать это.

Вытираюсь и стою там, на холодном кафельном полу в пустоте, глядя на метку V, вырезанную на моем бедре. Она все еще свежая, даже еще не начала зарастать как следует, едва покрыта коркой. Я закрываю глаза, и воспоминания о том, как он это сделал, медленно возвращаются ко мне: как он привязал меня к стулу и вырезал ее ножом. Помню его лицо и кривую улыбку на его лице, выражение чистой радости в его глазах, когда нож протыкал мою кожу. Он наслаждался моей болью так же, как я собиралась наслаждаться его болью.

Провожу пальцами по ране, плоть мягкая и легко растрескивается, когда мои ногти царапают, срывая корочку, пытающуюся нарасти поверх нее. Я не позволю ему оставить шрам таким образом. Я бы предпочла огромный грязный шрам, чем букву V, вырезанную на моем бедре.

Сняв бритву Лекса с держателя у раковины, начинаю разбирать ее на части. Сначала ручку, а затем корпус, который удерживает лезвие на месте. Мои пальцы кровоточат там, где лезвие бритвы режет мою кожу, но я не останавливаюсь, пока маленькое лезвие не оказывается у меня в руке.

Смотрю на него некоторое время — блестящее серебряное лезвие в моей ладони, используемое только для бритья волос на лице Лекса. Но оно острое, и справится с той работой, которую ожидаю.

За то время, что потребовалось на разбор лезвия, зеркало прояснилось, и я увидела себя. Совсем не узнаю человека, который смотрит на меня. Мои рыжие волосы зачесаны назад, они мокрые после душа и оставляют лужицы воды на плитке под моими ногами, под глазами темные тени, даже мои веснушки тусклые и выцветшие, как будто они тоже просто сдались. Я слишком худая, кости ключиц и ребер слишком сильно выступают из-под кожи, как и мои бедренные кости.

Поднимаю ногу и упираюсь пяткой в мраморную стойку, вспоминая, как я сидела на этой самой стойке, а Лекс стоял между моих ног, пока обрабатывала его раны. Сглотнув, я подношу лезвие к бедру, но не собираюсь резать. Порез не избавит от клейма, мне придется иссечь всю эту область, чтобы избавиться от него. Это оставит чертовски большой шрам, но лучше так, чем это.

Стискиваю зубы и надавливаю, чувствуя, как моя кожа, все еще слишком чувствительна, словно оголенный нерв. Сильнее режу, слезы щиплют глаза от боли, когда я прохожу поверх метки V до самого низа, оставляя полоску обнаженной кровоточащей плоти, длиной около десяти сантиметров. Кровь сочится из новой раны, но я не останавливаюсь, и перехожу к следующему участку и провожу лезвием.

Мои зубы сжимаются, скрежещут во рту достаточно громко, чтобы меня услышали.

Смутно я слышу голос, звучащий через дверь, глубокий баритон, который зовет меня, но я не могу остановиться сейчас. Если остановлюсь, я не никогда не завершу это.

— Рен!

Я продолжаю.

— Рен! — На этот раз мое имя сопровождается громким стуком, дверь в ванную содрогается, когда в нее врезается что-то тяжелое.

Я продолжаю.

— Рен, клянусь гребаным богом! Открой эту сраную дверь!

Я не останавливаюсь.

Заканчиваю надрез и перехожу к следующему, как раз когда дверь в ванную комнату резко распахивается, дерево наконец поддается гневу Александра Сильвера.

Он стоит на пороге, потный, запыхавшийся и чертовски злой.

А я делаю разрез лезвием, срезая свою плоть, чтобы избавиться от клейма.