Двумя часами ранее.

Несмотря на угрозы, Валентайн и пальцем меня не тронул. Меня грубо втолкнули обратно в комнату через несколько минут после того, как Кингстон и его люди ушли, и с тех пор я здесь. Рори лучше, ее раны медленно заживают, но разум по-прежнему нуждается в лечении. Слишком часто я нахожу ее тупо смотрящей в стену, с глазами, полных ужаса, когда вспоминает все, что она пережила с тех пор, как оказалась здесь.

Она часто просыпается, кричит и дергается, и эти кошмары просачиваются в часы ее бодрствования. Не уверена, будет ли она когда-нибудь прежней.

— Что он сделал? — спросила она через час после того, как меня вернули.

Качаю головой, не желая говорить ей, что уйду. Не желаю думать о том, что они сделают с ней, когда меня не будет рядом, и я судорожно пытаюсь придумать способ договориться о ее освобождении, либо убедить Кингстона забрать ее с нами. Очевидно, что он в этом не заинтересован, это не акция «две по цене одного», какие бы дела у него не были с моим отцом, он был таким же плохим, как и все остальные. Он пришел сюда, потому что хотел меня. Никому нельзя было доверять.

Дверь приоткрывается и вкатываются две запечатанные бутылки воды, прежде чем дверь захлопывается. Я хватаю их и бросаю одну своей лучшей подруге, открываю свою и делаю глоток.

— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я.

Она смотрит на свои руки.

— Я действительно не знаю. Это случилось несколько недель назад, вроде бы, на самом деле не уверена, сколько времени прошло, но я выходила из школы и было уже очень поздно, потому что я проверяла работы, когда кто-то ударил меня. Когда очнулась, уже была в той комнате дальше по коридору.

Она шмыгает носом.

— Не рассказывай мне остальное, Рори, мне не нужно этого знать.

— Они причинили мне боль, — шепчет она. — Много боли.

— Знаю, — пересекаю комнату, чтобы сесть рядом с ней. — Я вытащу нас отсюда.

Глупо сравнивать этот опыт с тем, что было с Лексом, я полна решимости выбраться отсюда, но где была эта решимость, когда была привязана к кровати Лекса.

Я подношу бутылку с водой к губам, но внезапный грохот заставляет меня вздрогнуть, роняя открытую бутылку на пол. Стены трясутся, а потолок надо мной вибрирует, выбивая пыль и грязь, оседающие на нас. Еще один хлопок и гаснет свет, а с учетом того, что мы глубоко под землей, без окон — комната погружается в такую глубокую темноту, что я не могу различить свою руку перед лицом.

Рори кричит рядом со мной, болезненно обхватывая мою руку своими изящными пальцами, ее ногти больно впиваются в кожу.

Несколько секунд тишины, прежде чем раздается звук выстрела. Громкие хлопки звенят в ушах, а крики и вопли, доносящиеся сверху, заставляют мой мозг спешно думать. Ноги топают по половицам над нами: неистово, в панике. Стрельба продолжается.

Я отрываю пальцы Рори от своей руки, когда поднимаюсь с кровати, мои босые ноги шаркают по полу. Дверь рядом хлопает, шаги быстро приближаются. Прежде чем я успеваю отреагировать, дверь в комнату распахивается, впуская крошечное количество света аварийного освещения, установленного на потолках этой подземной тюрьмы. Лицо Маркуса окутано угрожающими тенями, и в тусклом свете отражается отблеск ножа. Он бросается вперед, вонзая нож в мою плоть. Мне удается увернуться, но он все равно рассекает кожу, чуть ниже ребер, достаточно глубоко, чтобы струйка крови потекла по боку и бедру, окрашивая белое платье в багровый цвет. Кричу, когда он хватает меня за горло, выронив нож из-за нашей драки.

— Никто тебя не достанет! — рычит он. — Никто тебя, черт возьми, не получит!

Пытаюсь отчаянно втянуть воздух, когда его ладони сдавливают мое горло, все это время Рори кричит, ее кулаки врезаются в спину Маркуса, но это бесполезно. Она слишком слаба, чтобы отбить меня у него, а я теряю много крови слишком быстро.

Блядь.

— Отвали! — кричит Рори. — Отвали!

От хлопка двери руки Валентайна ослабевают, а затем он отпускает меня, разворачивается и бежит.

Бежит.

Сраный трус.

Падаю на колени, втягивая воздух, пока он не исчезает из моего мутного поля зрения. Я моргаю один раз, два, уставившись на свободу. Дверь открыта. Мы можем выбраться.

Я сжимаю руку Рори, отталкиваясь на трясущихся ногах, хватаюсь за свой бок, пытаясь остановить кровотечение.

Я должна быть мертва. И умру, если не смогу остановить кровотечение.

Если я умру, то точно не в этом доме. Даже если смерть произойдет на крыльце, то буду свободна, как и Рори.

Делаю шаг к двери, и чувство свободы умирает, когда тело загораживает дверной проем.

— Привет, Рен, — мягкий английский акцент Кингстона вызывает мелкую дрожь по моему позвоночнику.

Кто-нибудь даст мне чертову передышку!?

За ним снуют люди, открывая двери, металлический лязг ключей громко разносится по коридорам. Наверху все еще раздаются отдельные выстрелы, но очевидно, что Кингстон здесь победитель.

— Ты ранена, — комментирует он, наклонив голову и опустив взгляд на кровь, сочащуюся сквозь мои пальцы. — Не думаю, что Сильвер будет рад, если я верну тебя сломанной.

От смущения моя голова резко откидывается назад,

— Ч-что ты сказал?

— Пойдем, Рен. — Он сгибает пальцы, маня меня вперед.

Это может быть чертовски глупо, очень глупо, но иду, хватая Рори, пока мои слабые ноги несут меня к человеку, который, я не сомневаюсь, был звездой многих кошмаров.

Когда добираюсь до него, мои ноги отказывают, но он не дает мне упасть на пол, нет, его руки подхватывают меня прежде, чем я успеваю разбить нос о бетон.

— Совсем не рад, — цокает он, в основном себе под нос, когда меня снова ставят на ноги и поднимают. Туман заволакивает мой разум, он разрастается по краям, и не могу сказать иду ли я или, может быть, плыву.

— Не умирай у меня на руках, прелесть, — говорит Кингстон. — Ты мне нужна живой и здоровой.

— Ты тоже собираешься меня использовать. — Мой голос слабый, тихий.

— Это скорее предложение мира, — говорит он мне.

— П-почему?

— У твоего мужчины много власти, я буду глупым, если встану не на ту сторону, и мне нужна его помощь.

— Ты ведешь меня к Лексу?

— Так и есть, моя хорошая, теперь оставайся в живых, — приказывает он. — Ненавижу, когда люди умирают у меня на глазах, особенно после того, как я столько хлопотал.

— Рори… — Мой голос затихает.

— Обо всех девушках здесь позаботятся, — говорит Кингстон.

Я чувствую, как мы выходим на улицу.

Прохладный воздух омывает мою лихорадочную кожу, и даже в моем нынешнем состоянии он зажигает что-то внутри меня. Мои легкие расширяются, когда я вдыхаю свежий воздух, чувствуя ветер на своем лице, дразнящий мои вялые и немытые волосы. Свобода.

Я свободна.

Оцепенение начинает распространяться по моему телу, когда Кингстон продолжает уносить меня от дома, но я не борюсь с этим. Я не умру в этом доме, в этой тюрьме. Я не собираюсь гнить в канаве. Я свободна. Я чувствую, как меня опускают, боль в боку тупая пульсация по сравнению с туманом в моей голове.

— Конечно, прямо на кресла машины, — раздается женский голос откуда-то спереди.

— Заткнись, Белль, — приказывает Кингстон, забираясь на заднее сиденье вместе со мной. — Едем. Сейчас.

От движения машины у меня скручивает живот, и я давлюсь, хотя ничего не выходит, а затем мои глаза закатываются, мое сознание ускользает.

— О нет, ты не сделаешь этого, — грубо трясет меня Кингстон, прижимая что-то к моему боку. — Что я сказал, прелесть? Оставайся в живых.

Но это дерьмо легче сказать, чем сделать, когда все, чего я хочу — это уснуть.