Руки блуждают по моей коже, совсем не нежно и бережно; синяки и порезы жгут при каждом движении губки, но я онемела. Совсем не чувствую жжения ран на коже или боли синяков.

Мой разум восхитительно пуст.

Крики девушек вокруг меня больше не проникают в меня. Угрозы Валентайна скатываются с моей кожи, словно капли воды по стеклу.

Его слова не волнуют, его угрозы не вызывают страха.

Я просто ничто.

Мертвая, но дышащая.

Те же руки, что моют меня, хватают за грязное платье, накинутое на мое слишком худое тело, и срывают, оставляя меня голой. Я должна беспокоиться, что эти мужчины могут сделать что-то со мной, причинят мне вред, злоупотребят ситуацией, но они этого не делают, вместо этого они продолжают мыть мою кожу, смывая засохшую кровь и грязь. Мой взгляд падает на большую букву V, вырезанную на моем бедре.

Так ты никогда не забудешь, кто тобой владеет. Не Александр Сильвер. Не его люди. Я.

Он заклеймил меня.

Навсегда пометил меня своим инициалом.

Моим инициалом.

Но не жестокость этого акта окончательно сломила меня.

Нет, я пиналась, кричала и царапала его, пока он резал тупым краем ножа мою кожу. Мне даже удалось получить небольшое удовлетворение, когда мои ногти оставили глубокие рубцы на тыльной поверхности его руки.

Что окончательно сломало меня, так это то, что произошло после.

Воспоминание, единственное воспоминание, которое сейчас занимает все мои мысли, начинает повторяться. Как испорченный фильм, который крутят на повторе, кнопка остановки сломана, и фильм идет по кругу.

Я чувствовала, как кровь течет по моему бедру, капая под стул к которому я была привязана. Забавно, я всегда привязана, когда он появляется. Он так боится, что я могу сделать.

Умный человек, я представляла себе тысячу способов убить его голыми руками. Представляла, как вырву ему глаза пальцами и задушу его руками, я представляла, как его взгляд будет молить о пощаде, и как он будет бороться, но в конечном итоге проиграет.

Я научилась убивать несколькими способами, используя только руки. Можно даже сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, если бы захотела.

Боль от ножа в моей плоти была не похожа ни на что, что я когда-либо чувствовала. Пуля в моем животе была ничем по сравнению с длительной пыткой тупым лезвием, разрывающим кожу, но я сдержала боль в голосе, когда рассказала ему обо всех способах, которыми хотела причинить ему боль.

Когда он закончил с буквой V, он посмотрел на меня так, будто я была просто собственностью, красивой маленькой куклой на его полке, а не дочерью, его плотью и кровью.

— Все девушки заклеймены, — объяснил он, — но только моя дочь получает особую метку.

— Иди на хуй, — выплюнула я.

— Такая непослушная, — ворчит Маркус, — такая болтливая. Разве ты не знаешь, что на женщин нужно смотреть, но не слушать? Это единственное, на что вы годны.

— Ты отвратителен. Не могу дождаться, когда увижу, как ты истечешь кровью.

Он лишь злобно ухмыляется, подав знак рукой, давая понять стоящему позади него мужчине, выполнить его поручение.

— Может быть, немного мотивации, м? — воркует он. — Немного убеждения. Мои планы бесценны, чтобы их рушила какая-то сучка, которая не может научиться держать свой рот на замке, так что, может быть, это поможет тебе узнать свое место.

Я сглатываю, зная, что мне не понравится то, что увижу.

Даже предупреждение не подготовило меня к тому, что произошло дальше.

Мужчина позади него исчез на несколько минут, но когда возвращается, то он не один. Он тащит за собой маленькую женщину, одетую в синее летнее платье, она обвисла в его хватке, ее прямые светлые волосы свисали вокруг лица, словно вялая занавеска, спутанные и в крови. Синяки порезы, ссадины на ее руках и ногах покрывали кожу. Ее ступни были изрезаны, ногти на руках вырваны и кровоточили. Маркус продолжает ухмыляться, делая размеренные шаги назад.

— Я думаю, вы встречались, — говорит он мне, протягивая руку под гриву растрепанных локонов, чтобы схватить девушку за подбородок. Мое сердце колотится в груди, и страх глубоко поселяется в моем животе, когда он рывком поднимает ее лицо, чтобы я могла увидеть.

Рори.

Моя лучшая подруга.

Ее лицо избито до черноты, один глаз распух, порез на правой скуле, а нижняя губа разорвана и распухла. Ее единственный здоровый глаз расширяется, при виде меня, и рыдание чистой и полной агонии вырывается из ее горла. Я никогда не забуду этот звук.

— Я думаю, ты все слышала, стены все-таки довольно тонкие. — Маркус склоняет голову набок. — Похоже, моим парням это нравится вместе с милой штучкой по соседству.

Крик, который разнесся по комнате после этого, можно было описать только как нечеловеческий, я завыла, боль расцветала так быстро и яростно, что вырвалась из меня.

Раньше это была только я. Я не знала тех женщин, как бы сильно меня это ни пугало, и могла отстраниться от них, но не Рори. Не моя Рори. Моя невинная лучшая подруга, которой удалось избежать жизни, полной насилия, чтобы получить это сейчас сполна.

Не моя подруга, которая любила жизнь, любила смеяться, любила приключения. Она была невинна, как ребенок. И он ее заполучил.

Он ее погубил.

Все крики, воспоминания о плаче и мольбах взорвались в моей голове, как барабан. Я слышала стенания своей лучшей подруги, и ничего не сделала.

— Рен, — всхлипывает она, кровавая слюна течет из ее распухшей нижней губы.

Маркус наклоняется и хватает подол ее платья, стаскивая его почти до нижнего белья, и там, на ее правом бедре, было клеймо. Не порез, как у меня, отметина выжжена на коже, как у скота.

Ожогу уже несколько недель, он зажил, но все еще воспален и кожа вокруг него почернела.

— Отпусти ее! — кричу я.

Его пальцы прокладывают путь наверх, проводя по краю ее нижнего белья.

— Возможно, мне стоит попробовать.

— Убери от нее руки!

Аврора просто стоит там: не сопротивлячсь, не крича и не плача. Ее глаза остекленевшие, мертвые, бездушные. Они сделали это с ней.

— Ты хочешь, чтобы это прекратилось? — продолжает Маркус, дергая за ремень, чтобы он свалился с ее бедер.

Я знаю, чего он хочет.

Моего тупого подчинения. Делать то, что он просит.

Никаких вопросов. Никаких возражений.

Чувствую, как просачивается онемение. Ни за что не собираюсь делать то, что он просит. Нет никаких сомнений в том, правильно ли это. Я спасу ее.

— Да.

Он убирает руку.

— Тогда ты будешь хорошей маленькой девочкой.

— Она останется здесь со мной, — говорю я ему.

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, дочь, — смеется он.

— Тогда я буду кричать. Убей нас обеих. Сделай это, трус.

Его ноздри раздуваются.

— Я буду бороться. И сделаю все возможное, чтобы остановить то, что ты задумал. Я не верю, что ты не причинишь ей вреда, как только закроешь дверь, единственное, что успокоит меня, — если она останется здесь, со мной.

Маркус рычит, хватает Рори и бросает ее через всю комнату, ее тело с грохотом врезается в стену. Скуля, она опускается на пол.

Больше не было слов. Больше никаких угроз. Они развязали меня и толкнули обратно к кровати, прежде чем уйти и запереть за собой дверь.

Я не теряю ни секунды. Подхожу к Рори, рухнувшей на пол, и обнимаю ее.

Единственный способ, которым я могу спасти ее — пожертвовать собой, и единственный способ, которым я когда-либо смогу выполнить волю отца — стать оболочкой. Стать ничем.

— Мне так жаль, Рен, — всхлипывает Аврора. — Мне так жаль.

Но ей не за что извиняться, это все моя вина.

Провожу рукой по ее сухим и грязным волосам, пытаясь успокоить, и когда она перестает плакать, подвожу ее к кровати, слегка подталкивая.

— Спи, — говорю я ей, — здесь ты в безопасности.

Она может быть в безопасности со мной, но что будет, когда я, в конце концов, уйду? Маркус не планирует держать меня здесь, по крайней мере, долго, и кто будет заботиться о ней, когда я уйду?

Если я ничего не предприму, она умрет здесь.

Возвращаюсь в настоящее, взгляд скользит к изголовью кровати, где она сидит, подтянув ноги к груди, все еще в этом синем платье. Ее глаза широко раскрыты, полны страха, когда она смотрит, как люди Валентайна издеваются надо мной. Они натягивают мне через голову белое платье, грубо засовывая мои руки в проймы и подтягивая, чтобы прикрыть мое тело, хотя мои раны едва ли возможно скрыть.

Когда один из них обхватывает мою руку своей мясистой ладонью и рывком поднимает меня на ноги, я позволяю ему, потому что только боль в теле напоминает мне, что я еще жива. Я не боюсь. Не боюсь того, что произойдет дальше.

Я не думаю о Лексе.

Только о девушке позади меня и о том, как остановить ее боль.

Я следую за охранником, как маленькая послушная пленница, вверх по лестнице в тепло дома и дальше в комнату, похожую на логово, в угол офиса.

И вот там останавливаюсь, чтобы узнать, что ждет меня дальше.