Варя

Сидя за столом, регистрирую входящую документацию. Руки двигаются машинально, а мысли витают далеко-далеко. Бросаю взгляд на часы: последний раз я смотрела на них пять минут назад, а ощущение, что прошло часа два.

Время тянется безумно медленно. Эти две недели я жду, когда Костя вернётся из командировки. В моей жизни ещё никогда не было таких долгих недель. Кажется, на больничной койке — и то минуты бежали гораздо быстрее. Одно успокаивает, что ещё не вернулся никто, а значит всё нормально.

Несмотря на то, что между нами всё прекратилось так же резко, как и началось, Костя запал мне в душу так, как не западал никто и никогда. Рядом с ним я снова почувствовала себя прежней. И от того, как он резко изменился за считанные секунды в утро после драки с Никитой, у меня какой-то внутренний диссонанс. Не мог. Не мой это Костя. Но поговорить нам больше не удалось — он не звонил, я не звонила тоже. А когда мы случайно пересекались на работе, он тут же уходил, будто бы избегал меня.

Дверь резко распахивается и из коридора в делопроизводство забегает взволнованный дежурный. Обычно бойцы сначала спрашивают у меня, на месте ли отец, а уже потом идут, но он не глядя быстро проходит мимо и, постучав, скрывается в кабинете.

Дверь остаётся немного приоткрыта, поэтому я слышу каждое слово.

— Товарищ полковник, разрешите доложить, у нас беда, — выдыхает дежурный.

Замираю, зависая рукой над журналом. Сердце тревожно ёкает.

— Говори, — отрывисто командует отец.

— Капитан Емельянов при выполнении задачи пострадал.

Резко скрипит стул и раздаются тяжёлые шаги, а у меня закладывает уши и темнеет в глазах — так обычно бывает при панической атаке. Сейчас у меня ощущение, что я еду в машине, которая гонит двести, и вылетает в поле. Сердце разгоняется до неимоверных, неконтролируемых толчков. Хватаюсь за край стола, чтобы удержаться в сознании. Мне нужно узнать, что с Костей.

— Живой хоть? — рычит отец сквозь зубы.

— Товарищ полковник, в телеграмме сказано, что трёхсотый. Но тут есть номер госпиталя. Мы ещё не звонили. Только получили бумагу — сразу к вам.

— Да твою ж мать, — я вижу в щель, как отец замирает с бумажкой в руке, хмуро пробегает текст глазами. — Ветрова вызови ко мне.

— Они на полигоне, товарищ полковник.

— Вернётся — сообщи, — отец резко разворачивается обратно, а дежурный выходит. Я подскакиваю со своего кресла и заглядываю в кабинет.

Папа достаёт телефон, набирает номер из телеграммы, прикладывает его к уху.

Пока отец звонит, уточняет детали, кому-то перезванивает, я тихонько захожу и сажусь недалеко от него. Молча жду, сминая онемевшими от волнения пальцами край кофты.

— В госпитале, тяжёлый, — эхом повторяет папа за кем-то, хмуро постукивая ластиком карандаша по столу.

Внутри всё обрывается. Сердце не верило и не верит до сих пор. Не могло это произойти с Костей. Сколько раз он при мне шёл на риск — и всегда хоть по краешку, но проскакивал. А тут не повезло? Нет, это не про него.

Я жалею, что мы так и не поговорили нормально, пока он был здесь. Я надеялась, что у нас всё наладится, когда он приедет. От осознания, что он может никогда не приехать, снова накрывает волной липкого ужаса.

— А ты что тут забыла? — будто только сейчас замечает меня отец.

Смотрю на него и не вижу лица, потому что глаза слезятся.

— Хотела узнать, как Емельянов, — говорю, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Всё же мы общались какое-то время.

— Безбашенный идиот твой Емельянов, — цедит он сквозь зубы, вставая и отворачиваясь к окну. — Я дозвонился до командира части. Он сказал, что сошла лавина с горы, где Емельянов двигался с группой. Он спас бойца от камнепада, а сам попал ногой в расщелину и переломался.

— Весь? — каменею, вспоминая боль в теле после аварии.

— Ногу сломал.

— Просто ногу сломал? — облегчённо выдыхаю.

— Не просто, — отец устало потирает переносицу. — Крови много потерял. Долго не могли эвакуировать. Как бы не ампутировали. Телефон врача дали, но он пока на операции, трубку не берёт.

Закусываю губу, чтобы не разрыдаться, и вскакиваю из-за стола. Мне нужно срочно на воздух, иначе мне сейчас тоже потребуется врач.

— Допрыгался, дурак, — развернувшись, отец идёт следом за мной к выходу, и мне снова приходится держать себя в руках из последних сил.

— Да ладно тебе, пап. Не он же виноват, — защищаю.

— Да понятно, что не он, — сердито усмехается отец. — Но мне кажется, если бы там не было Емельянова, лавина бы не сошла.

Оба выходим на улицу. На крыльце курит майор Пустоцветов.

— Курилку для кого придумали? — хмуро смотрит на него отец.

— Виноват, товарищ полковник, — майор тут же выбрасывает сигарету в урну и бочком ретируется в здание.

— Подожди. Дай закурить, — требует папа, а я теряю дар речи.

Он никогда при мне не курил!.. Я даже не знала, что он умеет!

— Пап, — ошарашенно смотрю, как он прикуривает из рук Пустоцветова. — Тебе нельзя.

— Не папкай! — цыкает он сквозь зубы, и я замолкаю.

Костя ранен, папа курит. Что за день-то такой?!

— И что с Костей теперь будет? Со службой? — с ужасом смотрю на отца, постепенно осознавая происходящее.

Как же я виновата!

Надо было поговорить. Надо было закрыть его в архиве и не отпускать. В конце концов, надо было признаться папе, что мы встречаемся, тогда бы он сам его не отпустил… наверное.

Папа пожимает плечами, выпуская густой дым в воздух.

— А я откуда знаю? — бросает он на меня тяжёлый взгляд и снова глубоко затягивается. — Тут уже как врачебная комиссия решит. Сможет дальше служить — будет служить... Хотя об этом говорить рано. Как бы совсем инвалидом не остался. Холодно, иди внутрь.

Морщусь, отмахиваясь от тошнотворного запаха дыма, и ухожу обратно. Прячусь в архиве.

Не в силах терпеть неизвестность, набираю номер Кости. Понимаю, что он может быть без телефона или без сознания, или на операционном столе, но ведь когда-то он увидит, что я ему звонила…

Стираю с щёк слёзы, пока идут долгие длинные гудки. Звонок обрывается. Помедлив, набираю еще раз. Жду, особо не надеясь.

Неожиданно трубку снимают.

— Костя, — облегчённо всхлипываю, услышав шумный вздох с той стороны.

Живой!

Вызов прерывается. Нетерпеливо набираю его номер снова.

Сброс.