В сознание прихожу, уже лёжа на больничной койке в госпитале. Первое, что вижу — нога в гипсе, торчащая перед глазами. Осознаю, что царапиной не обошлось. Закрываю глаза. Пусть это будет ночной кошмар. Ну, пожалуйста!

Всё тело будто ватное, как после долгого сна. Всё, что происходило с момента обвала, я помню вспышками.

Я приходил в себя от тряски, когда ребята несли меня. Кажется, что-то говорил им про то, что если они меня уронят, я ввалю им пиздюлей. А потом снова вырубался. Помню вертолёт. Помню слова медика про то, что если бы не грамотная, сплочённая работа команды, он бы мне не капельницу ставил, а простынёй накрывал. Помню больничный коридор, по которому меня везли на каталке, и мелькающие перед глазами светильники в железных коробах. Больше ничего не помню.

А теперь вот.

Шевелю пальцами, разминая кулаки. Открываю глаза — гипс на месте.

Оглядываюсь. Кажется, я в реанимации — рядом с кроватью приборы, а за белой ширмой раздаётся мерное сопение соседа. Пытаюсь приподняться, чтобы осмотреться получше, как раз в тот момент, когда из коридора в дверь заглядывает медсестра.

— Ты куда собрался? — возмущается она, выпучив глаза. — Сейчас вколю тебе снотворное, если такой резвый. А ну-ка, лёг.

Подозрительно кошусь на неё и медленно ложусь обратно. Понятно, церемониться тут со мной никто не будет. Облизнув пересохшие губы, снова пялюсь то в потолок, то на свою ногу.

— А можно позвать доктора? — хриплю, не узнавая свой голос.

— А президента не позвать? — доносится возмущённый возглас из коридора.

Усмехаюсь.

Доктор всё же приходит. Это высокий широкоплечий мужчина. Не сильно старше Ветра, кажется, но виски седые. Сразу видно по выправке — военный.

— Быстро ты очнулся, — усмехается он, вставая рядом с кроватью.

— Что с ногой? — с надеждой смотрю на него.

— Перелом большой берцовой кости, вывих колена, — произносит мужчина, а я начинаю истерически ржать.

— Что я смешного сказал? — смотрит он на меня без тени улыбки.

Отмахиваюсь, вытирая проступившие на глазах слёзы.

— Перелом долго будет срастаться? — судорожно втягиваю ртом воздух.

— Как вести себя будешь, — хмыкает врач, пожимая плечами. — В среднем, от трёх до шести месяцев.

— Да ё-моё! — стону, закрыв лицо ладонями, и зажмуриваюсь, потому что боюсь разрыдаться как маленький.

— Скажи спасибо, что не спина, — спокойно отзывается он.

— Спасибо, — горько усмехаюсь.

— Пожалуйста, — бросает невозмутимо в ответ.

– “До свидания, карьера в спецвойсках”, да? — тяжело сглатываю комок в горле и вытираю скатившуюся по виску слезу.

— Так, слушай сюда, боец, — повышает голос врач.

Привыкший за годы службы к моментальному исполнению команд, тут же прихожу в себя, убираю руки и пристально смотрю на него.

— Тебе крупно повезло, что кости крепкие. Я сделал всё, что в моих силах, чтобы ты не хромал и не звенел в аэропорту, как копилка, — пристально смотрит он на меня. — Но не всё зависит от моего профессионализма. Будешь соблюдать рекомендации — восстановишься быстрее и будешь как новенький. Нет — останешься с кривой ногой. Я доходчиво объяснил?

— Так точно, — вздыхаю.

— Ну вот и молодец, отдыхай.

— А какие рекомендации?

— Лежать и не шевелиться, — мужчина отворачивается и выходит из палаты.

У меня отец всю жизнь, кажется, лежал и не шевелился. И сейчас мне очень страшно, что я стану его копией не только внешне. Все планы на жизнь рухнули одним днём.

Лежу, переживая внутреннюю тихую истерику, потому что внешнюю мне только что купировали. Слёзы то и дело непроизвольно катятся по вискам на подушку. Вытираю их и злюсь, потому что не могу это контролировать.

“Скажи спасибо, что не спина”, — мысленно дразню врача.

Мне что спина, что нога, — один фиг, — инвалид. Только что матери обузой не стану. Блин, она же меня убьёт…

Осматриваюсь в поисках хоть каких-то своих вещей, но ничего нет. Я голый под простынёй. Было бы хорошо, если бы я сам успел сказать маме хотя бы то, что я живой. Представляю, что будет, если ей сухо сообщат, что я в госпитале, и всё. Она же с ума сойдёт.

А ещё лучше, чтобы вообще никто не узнал. Полкан будет злорадствовать. Ребята, конечно, посочувствуют, но вот только жалости мне сейчас “не хватало”. Варя… — Мысленно усмехаюсь, представляя, как бы мы вместе смотрелись, хромая на одну и ту же ногу. — Наверное, Варя единственная, кто понял бы сейчас моё состояние. Но, и её внимания я не хочу. Не хочу ни с кем разговаривать. Ничего не хочу.

Самое обидное, что травма произошла даже не в бою, а просто по нелепой случайности. Нас предупреждали, что в горах могут быть обвалы, когда начинает таять снег. Но говорили, что начнётся опасный сезон недельки через две-три, как потеплеет. Видимо, потеплело чуть раньше.

Наистерившись, в каком-то апатичном спокойствии наблюдаю, как заходит медсестра и подсоединяет ко мне систему. Несколько минут медитирую на то, как медленно капает раствор, а затем закрываю глаза и протяжно зеваю.

Надо узнать, требуются ли в нашем районе физруки в школу. Прекрасный финал карьеры, я считаю.

— Емельянов, тебе обзвонились уже, — провалившись в сон, вздрагиваю от голоса и открываю глаза. Медсестра подходит, протягивая мой та́пик. — Громко не разговаривай и звук потом отключи.

— Начинается, — с негодованием шепчу в потолок.

Принимаю из её рук телефон и смотрю на экран. Варя.

*Тапик — кнопочный телефон