– Как это понимать, кошки-мошки? – нахмурившись, пробурчал Майданов.
– Ей не известен код… Эта женщина знает всего лишь шифр, но его надо правильно прочесть. – Зеленин протянул руку. – Дайте мне бумагу и зеркало!
Галев и Майданов посмотрели друг на друга.
– Владимир Иванович, какое еще, к черту, зеркало? – Майор показал жестом на диван – мол, не волнуйтесь, сядьте…
Майданов остановил его:
– Постой, Галев… Дайте бумагу!
Майор вопросительно уставился на начальника, но все-таки протянул руку к серебряному стакану на письменном столе Хагерта – вытащил ручку, нащупал в лотке чистый лист бумаги…
– Коля, ты любитель посматривать на себя – гони зеркало! – бросил он через плечо.
Бинтовавший Зеленина парень встрепенулся:
– Зеркало? А, понял… – Он похлопал по карманам брюк и, вынув крохотное зеркальце, протянул профессору.
– Что теперь?
Владимир Иванович не ответил; пошатываясь, подсел к приставному столику, замер, словно раздумывая, с чего начать, и затем быстро, одну за другой, шрифтом электронных часов нанес на бумагу цифры из тетради Хагерта – 12, 21, 12, 01.
«Запомнил-таки, черт!» – подумал Галев и с удивлением посмотрел на Зеленина. Тот, поднеся зеркало к цифрам, уже торопливо, будто они вот-вот начнут исчезать, списывал отражения…
Затаив дыхание, все следили за дрожащей рукой профессора. Даже сидящая перед ним Вера Ивановна приподнялась и, вытянув шею, попыталась разглядеть, что происходило за скрывающим бумагу зеркалом; но, уткнувшись плечом в руку охранника, вздрогнула и опустилась на место.
Однако профессор уже отложил ручку, несколько раз пробежал глазами по строчке новых цифр и поднял голову:
– Вот он, код… «Верхний» – 51; «Средний» – 15, 51; «Нижний» – 10…
– Код от чего? – почему-то раздраженно спросил Галев.
– От них! – Зеленин одними глазами показал на часы. – Эта женщина, – он перевел взгляд на Михайлову, – как и мы с вами – и даже, возможно, сам Хагерт – не сумели их открыть по одной причине – не те цифры набирали! Данилин предусмотрительно их зашифровал с помощью обыкновенного зеркала. Верный код, вероятно, он раскрыл только дочери. Но она не знала от чего…
Кто-то иронично произнес:
– Кино! «Остров Головорезов»!..
– Тихо! – прикрикнул майор.
Зеленин прикоснулся к забинтованной голове.
– Болит? – спросил Галев.
– Ничего, терпимо… – поморщился Зеленин.
Майор задумчиво зажал зубами мундштук и вновь посмотрел на Майданова.
– И все-таки часы… Так… – Он вынул блокнот. – С цифрами Данилиной, в общем-то, совпадают.
Повертел лист и вместе с блокнотом передал полковнику.
– Что будем делать? – зачем-то спросил Галев.
Майданов, пробежав глазами по записям, вернул их майору:
– Так вы утверждаете, что тайник в часах? – помолчав, кивнул Галеву. – Говори…
Майор помедлил.
– Видите ли, Владимир Иванович, мы также думали о часах. На них нас натолкнули не зеркала, как вас, а профессор Данилин. Вернее, его записка с кодом, переданная перед смертью дочери. Когда мы сличили цифры кода с цифрами из тетради Хагерта, они показались схожими по форме написания. Прежде всего, словами – «Верхний», «Нижний»… Тогда-то я и подумал о вашей странной версии с часами. Но, к сожалению… – Майор сделал паузу. – К сожалению, Владимир Иванович, и эти цифры ничего не открыли. Для некоторых из них даже не нашлось места на циферблате. Тайник, Владимир Иванович, не в часах…
Лицо Зеленина сморщилось, точно от боли:
– Но ведь Данилин… Может, не так что-то сделали?.. Или код изменен, как предполагала Светлана?
– Может быть… – сочувственно произнес Галев.
Майданов посопел:
– Однако можно еще раз, кошки-мошки… Попытка не пытка. Ну-ка, Галев, пробуй!
Майор с сомнением посмотрел на начальника; затем вытащил изо рта мундштук, сунул лист с новым кодом в руки Зеленина и, обойдя письменный стол, приблизился к часам:
– Диктуйте!
– Начать с нижнего циферблата?
– Хоть с чего… – не оборачиваясь, бросил майор.
– Тогда в нижнем поле «десять», то есть октябрь…
Галев осторожно подвел стрелку.
– Средний циферблат, часы – «пятнадцать»…
Галев прокрутил минутную стрелку, пока часовая не установилась на цифре «три».
– Минуты – «пятьдесят один»…
Стрелка застыла у нужной черточки.
– Теперь – верхний… – Владимир Иванович замолчал.
Галев обернулся:
– Ну? Что верхний?
С минуту Владимир Иванович размышлял, уткнувшись в листок. Потом потер бинт на голове и медленно произнес:
– А на верхнем… это, пожалуй, не цифра… Это не «51». Вот почему вы не сумели открыть по цифрам Светланы – это, скорее, буквы… Латинские: «S» – заглавная, и прописная – «l»… То есть «Silence» – «Тишина»! Значит, подведите стрелку… в нижнее положение!
– В нижнее?
– В нижнее…
Галев еще несколько секунд вопросительно смотрел на профессора, затем отвернулся, коснулся пальцем черной узорной стрелки и медленно опустил ее в нижнее положение…
Произошло нечто невероятное – в утробе часов что-то заскрежетало… Через мгновение – вновь, потом еще раз, и внезапно, словно сорвавшись с пружины, вся плоскость циферблата отскочила, будто волшебная дверца, и, покачавшись, замерла, обнажив замысловатый механизм, а в глубине – открывшуюся взору полку.
По комнате пронесся гул изумления.
– Ну и дела! – не сдержался Галев и, сияя, обернулся.
Взоры присутствующих были обращены на тайник. Галев вновь осторожно заглянул в нишу и, уже не оборачиваясь, произнес:
– Кажется, товарищ полковник, нужны понятые… Звать?
Майданов фыркнул:
– Зовите!
Галев кивнул:
– Коля, портье твой готов?
– Ага, – с готовностью отозвался парень.
– Веди! И скажи Косову, что пора вести того, с шоссе…
– Сделаем! – подчиненный поспешил к выходу.
Галев прикрыл дверцу часов:
– Вот, значит как, Владимир Иванович! Получается, правы оказались… Хитро, с зеркалом-то! Как догадались-то?
Зеленин замялся:
– Случайно… Увидел отражение часов.
– Надо же…
Привычным движением майор вложил в рот пустой мундштук и лукаво посмотрел на Михайлову:
– Сдается, Вера Ивановна, про этот хитрый тайник вы все-таки ведали… Только осечка вышла – код-то зашифрован! И все же рискнули попробовать во второй раз… Смело!
– Мне нужен адвокат! – едва слышно произнесла побледневшая женщина.
– Адвокат будет. Это уж как полагается… Уведите ее! – вдруг приказал он.
Вера Ивановна от неожиданности фыркнула, но ее подняли и, держа под локоть, вывели.
Майор кивнул Зеленину:
– Главное, вы целы! А могло быть куда хуже – эта гражданка ни перед чем не остановилась бы…
Майор вновь пососал «пустышку» и с любопытством поглядел на полковника. Ожидая понятых, Майданов рассматривал оружие, увешанное на стенах кабинета; даже поцокал языком от восхищения:
– Знатная коллекция, однако!
– Что да, то да! – согласился майор.
В комнату вошли Коля и следом – уже знакомый Зеленину портье, у которого вчера допытывался о «Михалыче».
– Едва добудился! – усмехнулся парень.
– Паспорт, надеюсь, при себе? – спросил Галев, жуя мундштук.
Портье засуетился:
– С собой…
За дверью вновь послышалась возня – в кабинет прошел капитан Косов; обернулся, кивком показал кому-то следовать за ним и в ту же минуту на пороге показался тщедушный старик. Незнакомец подслеповато окинул взглядом комнату, на мгновение замер, точно опешив от сонмища незнакомых людей, и безропотно, стараясь ни на кого не смотреть, прошаркал за «начальником» к столу.
Владимир Иванович, едва взглянув на выросшую перед ним фигуру, от изумления покачнулся – он, индус! Его бы узнал среди тысячи индусов, хотя тот выглядел до неузнаваемости иначе – прежде надменный и строгий аскет походил ныне на жалкого старичка, выряженного в светлый пиджак со стоячим воротником и странную пилотку-ганди на седой голове…
– Остановили такси, – объяснил Косов уставившемуся на старика полковнику. – Вот, привели пассажира…
– Он что – иностранец? – будто издали дошел до слуха Зеленина недовольный голос полковника.
– Наш, вроде… по паспорту…
– Коля! – разглядывая старика, окликнул Галев. – Проверь-ка еще раз…
Он шумно продул мундштук и, помолчав, исподлобья окинул взглядом обоих приведенных мужчин.
– Так… В качестве понятых будете присутствовать при изъятии вещественных доказательств. Права и обязанности вам разъяснят. Ясно? Если ясно… Виктор Петрович, приступайте!
Зеленин его не слышал… Во все глаза смотрел он на индуса, и все его существо медленно, словно погружаясь во что-то вязкое, охватывало то отвратительное состояние, возникавшее всякий раз при появлении из ниоткуда берущегося старика-брахмана, неясной тревоги, предчувствия чего-то неизбежного и непременно должного произойти сейчас, в этой комнате, помимо его воли и разума…
Однако ничего не происходило – индус, казалось, его не узнавал. Малого роста, поджимаемый долговязым портье и листавшим документ полицейским, он стоял в двух шагах напротив, безропотно вслушивался в пояснения капитана и… упорно не замечал его. И это лишь усиливало все более нарастающее беспокойство…
К реальности вернула внезапно наступившая тишина. Галев вдруг повернулся, прошел к часам и, бросив через плечо взгляд на понятых – дабы, вероятно, обратить их внимание на происходящее – решительно отворил дверцу. Помедлив, уже в неизвестно откуда взявшихся перчатках, что-то ощупал и медленно, точно мину, извлек это «что-то» из глубины ниши…
Вздох изумления пронесся по комнате, когда он повернулся – нечто массивное и увесистое сверкнуло желтым блеском в руках майора, заставив Зеленина с трепетом подняться и освободить стол для драгоценной находки.
– Золотая, что ли? – с придыханием спросил кто-то.
Галев отыскал глазами полковника.
– Степан Никифорович, разрешите приступать?
Майданов кивнул. Галев рукой подозвал Косова:
– Виктор Петрович, начнем… Готов? Значит, так… Пиши – неизвестный предмет, формы куба, напоминающий шкатулку или ларец… Предположительно, из золота, сантиметров… тридцать на тридцать. Вес, – он оценивающе сощурил глаз, – около восьми килограммов…
Комната восхищенно загудела.
– …Боковые стороны украшены рельефными изображениями слонов. На крышке, по углам, расположены фигурки еще четырех слонов, головами к центру; хоботы держат цветок с шестью выступающими лепестками. Что за цветок – непонятно, – зачем-то добавил Галев.
У Зеленина забилось в груди.
– Лотос… Священный цветок индуизма…
Галев скосил на профессора глаз:
– Отчего ж индуизма?
Владимир Иванович взволнованно качнул бинтами:
– Слоны…
Майор хмыкнул:
– Что ж… Запиши, Петрович – предположительно, лотоса. Пожалуй, все… – Майор снова осмотрел шкатулку со всех сторон. – Так, еще… Пиши – на одной из боковых поверхностей между поднятыми хоботками рельефных слонов имеется овальное углубление с вогнутым изображением неизвестного восточного божества…
– Брахма! – воскликнул Зеленин.
– Что? – не понял Галев.
– Индуистский бог Брахма!
– Вы так уверены? Даже не видя?
– Уверен…
Майор пожал плечами:
– Пиши… с изображением индуистского бога Брахмы…
Он вновь оглядел стороны куба и вопросительно взглянул сначала на полковника, затем на Зеленина.
– Только что за штука, однако? Ларец не ларец… Если ларец, то как этот ларчик открывается? Вроде из одного куска металла… И намека нет!
– Оставь пока, – сказал Майданов. – Посмотри, что там еще…
Майор прошел к часам и, вновь ощупав зияющую полку, вернулся к столу с темной тетрадью в руках. Рассматривая, негромко проурчал:
– Пиши, Петрович… Тетрадь, размером десять на двадцать… В кожаном переплете коричневого цвета, перетянута черной лентой. Правый нижний край обложки порван…. Нет, пробит чем-то… Вроде как пулей…
Галев развязал ленту; осторожно откинул обложку.
– Пиши – надпись на первой странице, в старом стиле: «Дневникъ П. Безносова»…
Владимир Иванович покачнулся – дневник! Значит, Хагерт лгал – бессовестно и вероломно! Чудовище! Все было враньем!
Заметив замешательство профессора, майор, листая страницы, наклонил тетрадь в сторону ученого:
– Это то, что вы искали?
Зеленин не успел ответить – между листами промелькнула вложенная в тетрадь картонка.
– Фотография, что ли? – пробурчал Галев.
Зеленин растерянно выдохнул:
– Кажется…
Майор поднял пожелтевший снимок, всмотрелся; повернув обратной стороной, прочел вслух: «Июнь тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года. Перед экспедицией».
Он вопросительно посмотрел на Зеленина:
– Разве тогда… были… фотографии?
– Изобрели в восемьсот тридцать девятом… – неуверенно произнес Владимир Иванович.
Галев поднес снимок к глазам. Его брови медленно поднялись вверх, собирая на лбу морщины. Он снова перевернул фотографию, долго всматривался в надпись; затем вновь перевернул…
– Говорите, тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года?
Бросив тяжелый взгляд на профессора, протянул карточку:
– Вам здесь кто-нибудь знаком?
Владимир Иванович поднял удивленные глаза и медленно взял карточку в руки.
На изъеденном временем снимке было изображение группы людей на фоне палаток. В первом ряду сидели двое – круглолицый, с сигарой в зубах, грузный военный с пышными бакенбардами и пожилой мужчина, с гордо поднятой головой, в темном походном пиджаке и серой бабочкой на шее. Позади них стояли два офицера – один с вытянутым подбородком и длинными торчащими усами, другой – стройный, с красивым, без какой-либо растительности лицом. Между ними, скромно склонив голову, стоял юноша в штатском. Его лицо украшала аккуратная бородка.
Владимир Иванович изумленно посмотрела на майора:
– Этот молодой, между военными, – он осторожно указал пальцем на фотографию, – похож… на меня… В институтские годы. Странно… Офицер слева – боже! – на Хагерта! Если убрать усы…
Галев пристально смотрел на профессора.
– На Хагерта? А еще кого-нибудь напоминают вам эти лица?
– Офицер справа, без усов, напоминает… Невероятно!
Он замолчал, но майор быстро спросил:
– Кого?
– Данилина… молодого…
Майор сощурился:
– Вы знали его молодым?
Владимир Иванович не был знаком с профессором в молодости, но был поражен сходством военного на снимке с образом, что привлек его внимание на даче Данилина – портретом офицера в красном английском мундире. Но сказать о том не успел – будто жаром пахнуло на него со стороны стоявших напротив людей, и, коснувшись внезапно запульсировавшего виска, он машинально покосился на индуса – на него пристально смотрели черные, без единой живой искорки глаза старика! От неожиданности быстро отвел взгляд и вдруг с ужасом почувствовал, что рот его сковала немота…
– Забавно… – не дождавшись ответа, усмехнулся Галев и ткнул в фотографию пальцем. – Ну, а этот, военный в первом ряду, с бакенбардами? Он кого-нибудь напоминает?
Вопрос майора повис в воздухе – дверь неожиданно распахнулась, и в комнату, заставив всех вздрогнуть, вкатился раскрасневшийся Фральцев. Его даже не успели остановить. Запыхавшись, он подлетел к столу и, словно отвечая на вопрос следователя, громко бросил:
– Этот военный вполне напоминает меня, не правда ли?
– Что вы… здесь делаете? – Галев опешил от бесцеремонного вторжения неизвестно откуда свалившегося антиквара.
– Хочу помочь разобраться, кто есть кто… Вы же этого хотите?
Он бесцеремонно протянул руку, намереваясь взять фотографию, но стоявший рядом Коля-«портье» перехватил ее. Фральцев вопросительно посмотрел на майора:
– Вы не желаете этого знать?
Галев помедлил, взглянул на Майданова и кивком подал знак парню. Тот разжал пальцы. Фральцев тут же выхватил снимок из рук изумленного профессора, бросил на стол и двумя пальцами развернул в сторону полицейских:
– Стоят во втором ряду, слева направо, – антиквар стал тыкать пальцем в фотографию, – капитан Гелихард, который похож на Хагерта, не так ли? Рядом с ним – ассистент профессора Хардмана – Питер Грин, в котором вы узнаете себя, Владимир Иванович, и лейтенант Деликтон, предок профессора Данилина…
Антиквар поднял голову, с торжествующей улыбкой обвел глазами лица притихших людей и постучал по лицу сидящего на снимке человека с бабочкой:
– А этот – профессор Чарльз Хардман – руководитель экспедиции… Рядом с ним, в форме майора британской армии, я, майор Кроувль… Здесь мне сорок пять лет.
И, неожиданно вытянув руку, он постучал по перстню на левой руке:
– Я владел этим кольцом, Деликтон – золотым кубом, а всем остальным – манускриптом, печаткой Хартмана и своим дневником – Питер Грин. Ничего не имел только капитан Гелихард, предок Хагерта!
Зеленин обалдело уставился на безумного антиквара.
– Изволите шутить? – нахмурился Майданов.
– И не думаю! Можете в этом убедиться…
Наступила пауза.
– Каким образом? – полковник обменялся взглядами с Галевым.
– Очень даже простым – достаточно вскрыть этот предмет! – Антиквар кивком показал на куб. – В нем все доказательства – глаз бога!
Посуровевшее лицо Галева не предвещало ничего хорошего.
– Издеваетесь?
– Нет. Я в ясном сознании и в здравом уме. Этот предмет не одну тысячу лет хранит живой алмаз – око Индры! – Фральцев смотрел на собравшихся уверенно и нагло. – Но открыть шкатулку может только один человек. С моей, конечно, помощью. И он находится здесь…
В комнате стало тихо.
– Кто же? – процедил сквозь зубы Галев.
Фральцев взглядом показал на Зеленина. Все уставились на профессора, будто видели его впервые.
– Вы??
Владимир Иванович отшатнулся:
– Я??
Антиквар процедил:
– Не лукавьте, Владимир Иванович… Вы же догадались, какое предназначение имела печатка вашего предка, не правда ли? Вам наверняка это подсказал манускрипт Володина…
Галев пронзил Фральцева взглядом и, убедившись, что тот говорит вполне серьезно, повернулся к ученому:
– Я что-то пропустил, Владимир Иванович? Какой «манускрипт» и какая «печатка»?
Вопрос майора застал Зеленина врасплох. Он попытался сформулировать ответ, но мысли почему-то путались, и, словно ища подсказки, взор Владимира Ивановича отчего-то обратился к стоявшему у стола старику-индусу. И – о боже! – ему показалось, будто тот едва заметно кивнул…
Зеленину стало не по себе. Он вдруг почувствовал, как неведомая сила вновь сковала его изнутри, окружающие звуки исчезли, а люди стали двигаться, как в замедленной киносъемке… Качнувшись, шагнул к столу, протянул руку к золотому кубу и, словно раздумывая, что делать дальше, замер…
– Владимир Иванович! – снимая с пальца перстень, воскликнул Фральцев. – Секундочку!
Антиквар ловко повернул ларец, нащупал сбоку овальное углубление и одним движением приложил к нему печатку.
В то же мгновение внутри куба что-то заскрипело, и вдруг металлические лепестки лотоса, сжатые хоботками барельефных слонов, дрогнули и, глухо щелкнув… раскрылись!
Майданов и Галев одновременно отпрянули от стола.
– Что происходит, кошки-мошки! – рявкнул Майданов.
Бровь Галева поднялась еще выше. Он только пожал плечами и, осторожно склонившись, заглянул в прямоугольное, несколько большее, чем на боковой стенке ларца углубление – в нем было то же изображение индусского бога.
– Ваша очередь, Владимир Иванович! – Фральцев неестественно рассмеялся в лицо Зеленина. – «Ключ» в вашем левом кармане!
Но и без того рука Зеленина, сжимавшая родовую печатку, уже зависала над золотым ларцом; мгновение – и, повинуясь какой-то неведомой силе, он опустил ее в раскрытые лепестки металлического цветка…
Печатка вошла четко, край в край… И никто не успел опомниться, как верхняя поверхность качнулась, плавно, словно крышка лючка, соскользнула в сторону, и в ту же секунду из глубины вырвался яркий луч – ударил в потолок, мигнул, с новой силой сверкнул изнутри – сначала золотистым, затем бордово-голубым светом – и все с ужасом попятились от увиденного… Внутри, словно живое око, мигая и выплескивая свет, пылал огромный кристалл…
Все исчезло секунд через десять. Потрясенные люди еще несколько минут стояли в оцепенении, не двигаясь, испуганно взирая на стол, где только что стоял ларец – на месте золотого куба лежал прозрачный многогранный камень величиной с кулак…
Галев, почему-то оказавшийся в углу комнаты, у напольных часов, потряс головой, словно освобождаясь от наваждения, приблизился к столу, у которого все еще стоял окаменевший Зеленин, и, едва ворочая языком, пробормотал:
– Это… фокус?
В комнате как-то одновременно зашевелились.
– Это освобождение бога… – выдавил Зеленин.
Галев отрешенно взглянул на профессора:
– Бога? Какого, к черту, бога!
Зеленин, не отвечая, осторожно коснулся пальцем прозрачного, еще теплого камня.
– Теперь это всего лишь «блистательный камень ваджра»…
Всех отрезвил растерянный возглас Коли:
– Антиквар пропал!
Галев обалдело уставился на помощника:
– Как… пропал?! – Он огляделся.
– Один из понятых тоже!
– Это был индус… брахман… – произнес отрешенно Зеленин. – Маруты…
– Какой еще, к черту, брахман, кошки-мошки! – задохнулся Майданов. – Галев, достань этих фокусников из-под земли! – полковник устремился к выходу. – Удрали! С золотом! Из-под носа!
Майор побагровел:
– Коля, вызывай людей и переверни весь отель! Достать из-под земли! Петрович – завершай! И вещдоки! Все заснять! Камень, камень, главное! Быстро!
Сорвавшись с места, бросил:
– Хороши же, Владимир Иванович! Не ожидал!
Его чуть не сбила с ног Елена Владимировна, стремительно влетевшая в кабинет Хагерта. Бросив взгляд на забинтованную голову мужа, со слезами кинулась ему на грудь.
– Боже! Что произошло? Я предчувствовала! Что с головой?
Владимир Иванович нежно прижал всхлипывающую супругу и, успокаивая, провел рукой по волосам:
– Все хорошо, Леночка… Мы, видимо, задержимся…
Косов, лишь мельком взглянул на них – подобрал со стола кристалл и потянулся за тетрадью. Зеленин слегка отстранил супругу:
– Вы разрешите? – тихо попросил он, коснувшись руки капитана. – Только взгляну…
В глазах профессора Косов увидел нечто такое, чему трудно было отказать…
«11 сентября 1859 г. Париж.
Завтра уезжаю в Россию. Хочется верить, что там мне удастся, наконец, обрести покой, хотя прошлое неуклонно тащится за мной по пятам. Я едва не принял смерть от руки некогда доброго малого Генриха, превратившегося в одно мгновение в алчного злодея. Избежать своего преждевременного конца удалось лишь ценой ужасного, как мне казалось, преступления, на которое решился, исключительно защищая собственную жизнь. Я был уверен, что на этот раз мне не избежать праведного суда, на котором и без того плачевное мое состояние усугубилось бы причастностью к гибели экспедиции Хардмана. Страшась этого, я стал часто менять места проживания, вернее – ночлега, ибо старался не задерживаться на одном месте более трех дней.
Постоянное напряжение последних месяцев в конце концов измотало меня и, к сожалению – мой кошелек. На удивление, за все это время полиция так и не потревожила. Но именно это пугало больше всего. Я опасался Деликтона. Если он жив, то непременно выследит и уж не позволит себе совершить новой ошибки!
Я написал письма в Париж – сестре и брату – и через неделю, до последней минуты опасаясь быть схваченным или иметь неприятности с документами, отплыл на пассажирском судне «Андромеда» в Нормандию. Через несколько дней я уже обнимал своих близких и безмерно был счастлив…
Мои любимые сестра и брат! Им единственным я мог бы рассказать о своих злоключениях и при этом надеяться, что найду в их сердцах понимание и утешение! Но я не стал их тревожить …
Очень скоро я окунулся в новую жизнь. Владимир ввел меня в общество научное, Наташа – в театральное. Сам я стал серьезно подумывать о преподавании в университете… Казалось, все складывалось как нельзя хорошо, пока однажды старик Поль, мой сосед, не сообщил, что некто интересовался мною и моими близкими. Он подробно описал незнакомца, говорившего, по его словам, с акцентом. И тогда я понял, почему мне посчастливилось беспрепятственно выехать из Англии – Генрих не пострадал, а я вовсе не совершал все это время угнетающего меня преступления. Но очевидным было и то, что «воскресший» Деликтон не оставил мысли овладеть сокровищами Хардмана и даже, как я понимал, укрепился в своих намерениях. А значит, не сегодня-завтра он непременно выследит меня и, что особенно страшило, пострадают мои безвинные сестра и брат. Вечером того же дня я собрал их у себя и раскрыл мучившие меня опасения. В подтверждение слов показал артефакты сэра Чарльза и, как мог, рассказал о своих злоключениях в джунглях. Посоветовавшись, мы решили разъехаться: Наташа и без того собиралась со своим будущим мужем отправиться жить на юг Франции; Владимиру необходимо было завершить диссертацию – он оставался в Париже. Я же решил возвратиться на родину, в Россию, к нашей любимой матушке, которую не видел долее всех…
Мне до сих пор не понятно, как милый храбрый юноша, каким когда-то был Генрих, в одно мгновение превратился в кровавого монстра, ради наживы не останавливающегося ни перед чем. Уверен, что и в России мне не будет покоя – он непременно последует и туда, гонимый неуемной алчностью. Ему мало владеть золотой шкатулкой, добытой через человеческую кровь – ему не дает покоя ее содержимое, хотя совершенно неизвестно, есть ли таковое на самом деле.
Он убежден, что я обладаю разгадкой, но, признаться, я хочу лишь одного – чтобы свихнувшийся лейтенант оставил в покое меня и моих близких. Но не за счет сделки с ним! Во-первых, не хочу потворствовать темным страстям убийцы и безропотно отдавать то, что ему не принадлежит. А, во-вторых – и с этим согласились сестра и брат – выдать тайну сэра Чарльза вовсе не означало бы, что мерзавец не попытается и в этом случае избавиться от свидетелей. Именно поэтому мы пришли к выводу – разумнее всего разделить предметы профессора между собой.
Золотой Брахма на печатке – скорее и есть тот самый “ключ” к разгадке тайны золотого куба. Поэтому решили – его увезу в Россию я. Мы все надеялись, хотя и не вполне, что там я сумею, наконец, скрыться от всепожирающей алчности проклятого лейтенанта…
Манускрипт, благодаря которому только и возможно понять смысл печатки, но бесполезный без нее – было решено оставить у Владимира.
Дневник же, как свидетельство истинного виновника вдруг случившегося с кем-нибудь из нас несчастья, Наташа забирала с собой…
Если же в России будет безопасно и спокойно, мы договорились, что брат и сестра найдут возможность мне их вернуть…
Я завершаю писать… Никто не может предвидеть, чем закончится эта ужасная, начавшаяся в дебрях индийских джунглей история, но все мы надеемся на лучшее… Молюсь, чтобы так оно и вышло! И да поможет нам Бог!»