Сирша живет в деревне между лесом и полем. Она знает, что год круглый, как раздобревшая луна; что есть время для сбора урожая, есть время для посевов, время расточать и время множить. Она знает, что каждый год наступает весна, за нею приходит лето и после всех – своевременно или припозднившись – догоняет и осень, но почему-то Сирша помнит только, какова зима. Словно все прочее время проходит не то в чудном сне, не то в горячечном беспамятстве. Нынешняя зима на своем исходе, но все никак не уступит насиженного места. Сирша собирается на праздник у околесного древа, чтобы с кострами и дарами проводить холодá и радушно встретить тепло неокрепшего лета. «Почему лета? – думает Сирша. – Неужели зима, подобно оголодавшей волчице, поглотила и весенние дни?» Всякий раз, как Сирша размышляет об утраченных временах года, у нее звенит в голове: не так как звенели колокола в старой церкви, когда в них еще обитали настоятель и звонарь, а так как жужжит писклявое насекомое, только тоньше, звонче, настырнее, мыслей не расслышать.

Платье у Сирши такое же, как и у прочих деревенских девушек, – из тонкого светлого ситца, только расшиты они у каждой по-своему. Маркий подол тут же окрашивается смесью подтаявшего снега и дорожной грязи. Ничего со слякотью не поделать, а потому никто даже не пытается подбирать полы и перешагивать лужи. Подруги нагоняют ее у подножья холма. Вдалеке уже видно, что колесо, приколоченное к самому высокому дубу на окраине, украшено цветами. Конечно, цветы не настоящие, и Сирша убеждается, подойдя ближе: несколько дней и ночей девицы шили их из лент и лоскутов цветных тканей. Сирша узнаёт несколько своих поделок – самых нелепых, как ей кажется. Она повторяла за остальными, подглядывая, кто и как собирает складки тканей, потому что сама Сирша не помнила, как выглядят цветы. Она знала, цветы в мире есть, была уверена, что ей доводилось их видеть, срывать и вдыхать аромат, но вспомнить того она не могла, как ни пыталась.

На ярмарке только и болтали, что зима эта слишком уж долгая, что скотине не осталось корма, да и люди доедают последние крохи, а с такими холодами о пахоте думать не приходится. Сирша вслушивается, но не встревает. Знает, как странно прозвучат ее вопросы. Повезло, мэр соседнего города приехал к началу ярмарки и в приветственной речи поведал, что ждет всех гостей. Он был добрым человеком, Сирша видела его в деревне много раз, когда тот привозил еду и одеяла для местных, отдавал их старейшине, чтобы тот раздавал по нужде. Сегодня вместе с мэром приехали еще господа, их чистая и новая одежда сильно отличается: штаны, плащи и шляпы так черны, что непроглядная ночь, а манжеты и жабо так белы, что в сумерках светились бы, как нетронутый снег. У деревенских же вся одежка до того застиралась, что белый и черный почти слились в единый серый даже в праздничных нарядах, лишь изредка разбавленных пестрыми поясами, розетками да ленточками, подаренными тем же мэром. Только девушек обрядили в сколько-нибудь пристойный ситец. Их же и посадили вместе за один длинный стол, как раз перед околесным древом. И хотя стол их был скромен – хлеб да питье, – все же ничего вкуснее Сирша давно не вкушала. Лепешки были сдобны и горячи, а напиток игрист и горьковат, хотя пах так чудесно, как, должно быть, пахнет лето или, может, весна.

– Испейте меда, красавицы, и отправляйтесь на поиски первых цветов! – громогласно призывает мэр. – А та, что первой отыщет и принесет любой, хоть бы крохотный цветочек, получит в дар лучшее платье по последней моде!

Условие вдохновляет девушек, и многие залпом допивают остатки и спешат встать из-за стола.

– Далеко не забредай только, – слышится тихий голос старейшины, который гладит свою внучку Поршу по спине.

– А мы что, в лесу искать будем? – удивляется Сирша, которую всегда наставляли в лес одной носа не совать.

Порша недоверчиво смотрит на подругу.

– А где ж еще расти цветам? – восклицает мэр. – Но прав старейшина, будьте осторожны. Вглубь ходить не стоит. Мало ли… Звери. Какие звери у вас тут водятся? Кабаны? Кабаны водятся?

Так Сирша и идет с девушками в лес, и, хоть пытаются они вместе держаться, а все ж разбредаются по разные стороны, даже пугливая Порша куда-то пропадает. Оставшись наедине с лесной чащей, Сирша глядит – вокруг зелено. Под ногами и на стволах деревьев пышный мох, то тут, то там подрагивают листья. Однако цветов не видно. Если на опушке и дальше, пока шли они с Поршей по тропам, лес жил, ухал, свистел, шуршал и шелестел, то теперь он стих, будто задержал дыхание, если бы умел дышать. Такой лютый страх обуяет от окружающей, наступающей на нее тишины, что Сирша срывается с места и бросается прочь, сама уж не зная, куда несется. Вдали слышится скотный топот и людской свист, будто смешиваются песнь волков и вой охотничий, и эхо сего безумия кубарем катится по лесу. И вот, когда сердце стучит, что заячье, ноги дрожат, как после плясок, Сиршу ловят чьи-то руки. Она верещит, но незнакомец тут же отпускает ее, вопрошая:

– Не кричи, милая, только ответь, помнишь ли меня?

Сирша оглядывает его: юноша худой, но статный, с длинными жилистыми конечностями, тонкими пальцами, которые тот тянет к ней, но касаться не пытается, с бледной тонкой кожей, под которой виднеется синева вен на запястьях и веках, а еще с волосами такими дивными, будто на льду отразились закатные лучи. Вот повернется вбок, и кажется, голубые с белым его кудри, а посмотрит прямо, так словно бы розовые с рыжими всполохами. Уж такого приметного паренька Сирша бы запомнила, а потому мотает головой – незнаком ей, нет.

От ее ответа он кривится и мельком кажет зубы – не то человеческие, не то хищные. И спросила бы Сирша его, откуда он такой странный выискался, но гул и топот, что гнался за ней, вновь приближается. Незнакомец сначала оборачивается на шум, а потом обратно к Сирше и, шагнув, целует ее в губы. Едва опомнившись, она отталкивает его, но, не успев отчитать охальника, замирает. Перед ними стоит дюжина взмыленных коней, у некоторых копыт куда больше положенных четырех, из-под буйных грив глаза горят, а всадники высятся над ними один другого поразительнее. Во главе всех прискакал король в причудливом и богато украшенном венце. Переглянувшись с юношей, на губах которого еще не остыл поцелуй, он хмыкает, призывно взмахивает рукой и, даже не удостоив Сиршу взглядом, мчится дальше со своей свитой. И тогда незнакомый парень говорит:

– Не пей больше меда. И вот. – Он достает из-за пазухи веточку с зеленью и цветком, мало похожим на те, что жители деревни сшили для праздника. – Возвращайся до темноты, отдай цветок другой девушке, но сама его старейшине не неси.

Сирша мнется. Вдалеке слышится охотничий рожок.

– Бери, – настаивает он и вкладывает ей цветок в руку.

– Ты кто такой? – спрашивает Сирша, но тут же поражается – незнакомца и след простыл.

Сирша делает как велено: возвращается до темноты и отдает цветок Порше, хотя ей самой хочется получить модное платье. Однако у костра цветок предъявляет совсем другая девушка. Сирша ненароком любопытствует:

– Отчего ты не сама подарила мэру цветок?

– А ты отчего не подарила? – грубо отвечает та, но смягчается, завидев, как теряется подруга. – К дедушке с ним пошла, а он отругал и повелел отдать его другой.

На следующий день мэр так же передает к девичьему столу лепешки с медом. Сирша, не пригубив ни капли, выливает напиток под ноги. После трапезы девушкам раздают прутья.

– Дойдите, красавицы, до ручья, окуните каждая свой прут в воды и возвращайтесь. Той, у кого ветвь зацветет, положен приз – сережки с самоцветами! Ах, такую драгоценность в приданном иметь – дорогого стоит!

И идут девицы к лесному ручью. Сирша присаживается на берег, склоняется над быстрыми водами и видит в отражении за своим плечом вчерашнего незнакомца. Глядь назад – а никого и нет. Сирша отходит от девушек, омывающих прутья в реке, и крадется вглубь леса. И вот снова под ногами мох и листья, а не грязь и наледь. И вот снова стоит перед ней юноша с цветными волосами.

– Ты кто такой и чего за мной ходишь? – грозно спрашивает она, хотя у самой поджилки трясутся.

– Ты меня знаешь, но вспомнить не способна. Я тебя знаю и помню, – загадочно отвечает тот.

Но впечатления это не производит. Сирша не из робких и только отмахивается, не выдавая страха.

– Ты мне тут давай зубы не заговаривай. Раз мы знакомы, то назови мое имя.

– Имя тут не поможет, тебе другое дали с нашей последней встречи.

– Хах, ясно все с тобой!

– Сирша.

Она присматривается. Никак не вспомнить ни его черт, ни их встреч, кроме вчерашней.

– Но я знаю его, потому что подслушал ваши разговоры у ручья, – без смущения признается он.

– И как же меня звали?

– Нельзя говорить, иначе оглохнешь и ослепнешь от боли.

Сирша пятится.

– Я ухожу.

Но он ловит ее за запястье, и руки у него холодные, настолько, что у Сирши самой пальцы мгновенно замерзают.

– Я бы открылся тебе сейчас, но вокруг носится король Герла, а лес подслушивает. Ундины выбирают меж твоими подругами, и готов поспорить, у одной уже зацвела ветвь. Не делай того, что велят тебе в деревне на празднике. Завтра вам скажут распустить волосы и заночевать в лесу. Не иди сюда, запрись дома! А если заставят, то зайдя в лес, тут же сплети венок из того, что найдешь, хоть из грязных веток с пожухлыми листьями, – все равно. Сплети из того, что найдешь, надень на голову и ни за что не снимай.

– И почему я должна тебя слушать?

– Я объясню все завтра ночью, если явишься в лес. Не бойся меня, но бойся прочих из моего народа.

– Кабы могли вы навредить нам, уже бы сотворили свое зло, – неуверенно отражает Сирша. – Мы защищены, иначе бы в лес нас не отпустили одних.

Юноша звонко смеется, будто в небе грохочет гром, и в то же время проливается грибной дождик, весело барабаня по окнам и лужам, а Сирша видит, что зубы у него впрямь острые, как и кончики ушей, как и коготки, пусть и короткие.

– За колесом вам нет защиты. Но и оно не поможет, если договор будет нарушен: тогда уже не вы придете в лес, а лес явится к вам, и горе будет всякому, кто не сыщет себе оберега.

– Сирша! – раздается вдалеке голос Порши.

И она торопится явиться к подруге, но юноша крепко держит ее запястье.

– Отпусти. Не боюсь я тебя! Запугал, думаешь, своими сказками? Меня защищает…

Она осекается.

– Что? Что тебя защищает, милая? – скалится он. – Ты даже вспомнить не можешь, но я подскажу. Ты думаешь, церковь ваша старая и тот, кто в ней жил раньше. Но отчего его больше нет? Раз ты так бесстрашна, то изгони меня, прочти молитву.

Сирша открывает рот, но ни звука из того не вылетает. Едва она пытается вспомнить, как в голове вновь звенит, протяжно и тонко, совсем не так, как звонили колокола.

– Нет? – наступает юноша, не отпуская руки. – Может, тогда древние заговоры? Давай же, они просты, как детские песенки!

Звон крепнет, а память растворяется в нем, как чистая капля в мутных водах, – не различить, что было раньше и каким.

– Не можешь ты, милая, и ни одна из вас. – Он роняет поцелуй на ее ладонь. – Иди и помни мои советы. Лучше бы нам не встретиться следующей ночью, как бы я сам ни хотел тебя повидать.

– Сирша!

Порша почти находит их, но стоит ей выйти на поляну, юноши как и не было вовсе, только на запястье Сирши мерцают талые капли.

– Сирша! Погляди! – Порша показывает ей ветку, покрытую молодыми почками.

Вечером у костра она получает серьги с самоцветами, но старейшина нисколько не радуется внучкиной обновке. Поглядев на это, Сирша собирается спрятаться дома и никуда не выходить, прикинувшись больной. Не погонят же ее, хворую, ночью в лес, но сердце теперь болит и за подругу, и за девушку, которую они, возможно, подставили, отдав ей цветок. Потому следующим вечером Сирша встает из-за стола, ни разу не пригубив меда, распускает волосы, и, едва войдя в лес, сгребает прошлогодние листья и гниловатые веточки, наскоро плетет два венка.

– Фу! – возмущается Порша, когда ей протягивают уродливый венец. – Что это за гнездо?

– Послушай меня, надень его! Венки защитят нас! Или отец твой ничего тебе не сказал?

Порша изумляется:

– Откуда тебе известно? Он давеча мне говорил, что ничего не может раскрыть, но настрого велел прятаться на опушке. И бежать за околесное дерево, если…

– Если что?

Порша пожимает плечами.

– Не договорил. Убоялся.

– Не снимай венок.

– Он ей не поможет, – слышится голос из темноты.

Девушки жмутся друг к дружке. Вперед выходит знакомый Сирше юноша с цветными волосами.

– Ты же сам велел сплести венок, – напоминает Сирша.

– Тебе. Твою подругу отметили ундины, мне жаль, но с венцом или без ее найдут. И только больше разозлятся, что она не простоволоса.

– И что мне делать? – в ужасе шепчет Порша.

Юноша молчит. Сирша выступает вперед.

– Помоги ей! Я знаю, что можешь помочь. А я пойду с тобой, обещаю!

Он еще некоторое время не соглашается, а потом вздыхает и произносит:

– В прошлом году ты приходила ко мне безо всяких сделок. Ладно. – Он снимает с груди брошь с красными бусинами и протягивает Порше. – Раздави ягоды рябины и размажь по лицу, плечам и рукам. И вот еще, – он также дарит ей и платок, тонкий, как паутинка, – вытри губы насухо. Не надо было пить мед.

Оставив Поршу на опушке леса, Сирша идет под руку с загадочным юношей.

– Не знаю, как тебя зовут, но отныне буду звать тебя лесным принцем! – заявляет она.

– Премило, что ты угадала. Я и есть Лесной принц, сын короля Герлы. Меня зовут Иарла. Так странно снова тебе представляться.

– Так поведай мне, Иарла, все, что сможешь!

Они присаживаются близ озера. Гладь его мерцает отражением звезд, и все вокруг выглядит чарующим. Сирша замечает, как порхают зеленые светлячки, как странные существа выглядывают из нор и дупел, а по кругу, словно на страже их покоя, стоят осел, барашек и петух – прямо по-человечески стоят, в накидках, как у герцогских солдат, и с клинками, в ножнах на поясе. Сирша не верит своим глазам.

– Мы встретились с тобой впервые в прошлом году. Тебе исполнилось шестнадцать, и в этом возрасте девушек вашей деревни приводят на праздник, чтобы выбрать среди них королеву лета. В тот же год отец мой, как и всегда, вел Дикую охоту, но я отказался к нему присоединиться. Наша династия правит Неблагим двором, но матушка моя была из смертных женщин. Они недолго могут вынести жизнь среди фей, а подавно – среди неблагих. Я был во младенчестве, когда она отошла. Каждый наш король ищет себе королеву среди смертных дев, чтобы та принесла ему новых наследников. Каждый год король выбирает невесту, венчает ее цветочной короной, мы пируем на свадьбе. Но стоит королю заключить жену в объятия, как у нее замерзает сердце, и каждая смертная умирает, не дойдя до брачного ложа.

Много лет назад люди заключили с моим отцом такую сделку. Дикая охота гуляет в конце зимы, но не трогает ваших правителей, армию и замки, окруженные лесами. А взамен феям приводят девушек одной деревни: три испытания каждый год, чтобы выбрать трех претенденток. Мед помогает нам отыскать девушек в лесу, увидеть их. Одну выбирают жители – та, что принесет цветок. Обычно его не найти, но мэр сам подсовывает тот, что привозит в горшке. Вторую – двор. В этот раз выбирали ундины. И третью – лес. Под одной из девушек сегодня зацветет земля. Тогда моя сестра, маркиза утраченной юности, соберет цветы и сотворит из них венец для избранницы короля. Невеста последний раз явится в деревню – попрощаться. Вы называете ее королевой лета, потому что после церемонии, на которую прибывает и Благой двор, неблагие уходят и уводят с собой зиму.

– Так вот почему ты поцеловал меня! – Сирша начинает понимать правила, по которым с ними играли феи. – Ты хотел стереть мед с моих губ!

– И еще потому, что соскучился по твоим поцелуям, – мечтательно добавляет Иарла.

– Теперь расскажи, как мы познакомились. И почему целовались, раз уж на то пошло!

– В прошлую охоту я бродил по лесу в поисках моего пропавшего слуги. Отыскал его при тебе. Ты спасла олененка, который служит мне пажом. Ловко управилась с капканом, перевязала раненую ногу и не бросила. За заботу я пообещал спасти тебя от участи королевы в тот год. Мы виделись чаще и засиживались дольше, чем нужно было, но оба того хотели. В конце концов мы условились встретиться вновь в конце следующей зимы, когда Неблагой двор выйдет к людям ради охоты. Но я знал, что ты меня не вспомнишь. Да что там – ты саму себя не вспомнишь, милая.

– Почему я лишилась памяти?

– Феи отправляют зелье вашему старейшине. Оно стирает воспоминания девушек так, что вы верите только тому, что вам рассказали. Иначе вы бы сбегали из деревни, отказывались принимать участие в смотринах. Никто из смертных не хочет, чтобы его забрали феи.

– И как же нам быть? Мне снова сотрут память?

– О, я целый год думал об этом! – Глаза Иарлы загораются, и он даже встает во весь рост и принимается расхаживать, объясняя свой план. – Если смертный и фея поженятся, только не по правилам дворов, а по человеческим, как у вас принято в церквях, то жених или невеста из народа обретет душу. Прямо как у людей! И если они проживут достойную смертную жизнь, то и умрут только телом, но душа их отправится в рай.

– Или в ад. Многих людей ждет ад. Уверена, мэра и всех причастных так уж точно! – гневно бросает Сирша.

Как же она злится, представляя, что все черно-белые гости сейчас объедаются так, что одной семье еды с их стола на месяц бы хватило! Да что там еда. Дочерей своих они тоже на смотрины к феям не привели.

– Я готов рискнуть, если ты уйдешь со мной!

Сирша думает и хмурит густые брови.

– Но я не помню ни одной молитвы. Я даже не знаю имени, которым крещена. Как мы венчаться-то будем?

– Как только мы покинем деревню, я дам тебе зелье, которое вернет память, – обещает Иарла.

Звучит складно, но в душе Сирши гнездятся сомнения. Они украдкой поют, как соловьи темной ночью.

– А что будет с твоим двором? И с моей деревней?

– А что с ними будет?

– Твой отец продолжит похищать девушек.

– Неужели, моя милая, ты хочешь это остановить? – поражается Иарла.

– Конечно, хочу!

– Не так спросил. Неужели ты думаешь, что тебе под силу нарушить традицию Неблагого двора?

– Даже не представляю, с чего начать, принц.

Иарла морщится.

– Я – Лесной принц.

– Ну да, – соглашается она, но тут же цепляется за колкую веточку. – А есть ли разница?

– Зови меня Иарлой.

И Сирша сомневается в нем и вообще в том, стоит ли доверять народцу.

– Никак не могу вспомнить. Но могут ли феи лгать людям? – уточняет она.

Иарла вспыхивает от возмущения.

– Никак не могут. Мы благородны и, в отличие от ваших дворян, не способны нарушить правила чести!

– Лжец сказал бы то же самое, – вслух размышляет Сирша. – Ну что ж, тогда ответь мне, принц Иарла…

– Лесной принц! – раздраженно поправляет он.

– …Отчего нельзя тебя звать просто принцем? – заканчивает она, не обращая внимания на его гневливость.

Иарла смотрит на нее с прищуром, неприлично долго смотрит, а потом грозит тонким пальцем и смеется по-своему, с грохотом небес и дождевых капель.

– Хитрюга, догадалась! Что ж, не могу солгать, но могу промолчать.

– Тогда молчи тут один! – говорит Сирша и, фыркнув, поднимается на ноги.

Но Иарла, смиряясь, усаживает ее на место.

– Так и быть, признаюсь. Лесной принц – мое прозвище, так ты можешь меня звать. Но принц – титул, и давно уж не мой. – Он умолкает, прежде, чем собраться с силами для откровения. – Потому что я и есть король Неблагого двора. Мой отец Герла сложил с себя корону, как только я вошел в возраст. Отныне он правит только Дикой охотой, а в остальное время спит в своих ледяных залах, но по-прежнему зовется королем Герлой и только так, потому как просто король один может быть и никак не больше.

Из-за грустного вида Иарлы поникает и его свита, слуги из народца прячутся, прижимают свои огромные уши и вжимают головы в плащи. Неужели хрупкий и бледный Иарла так страшен, когда разозлится?

– Выходит, это ты погубил столько девушек? – с упреком спрашивает Сирша.

– А куда мне было деваться? – восклицает он и хватает ее за руку, как и вчера у ручья. – Мне нужна королева, но как ее отыскать? И вот, я подумал, раз ты так добра, раз сердце у тебя такое горячее и не боишься ты моих касаний и поцелуев, может, и вынесешь ты наш брак?

– Выходит, не спасать ты меня пришел…

– Я дал тебе время, чтобы ты успела меня полюбить. Любовь согреет твою кровь. У смертных так ведь?

– Откуда мне знать, как оно бывает? – плачет она. – Я себя не помню! По твоей милости!

– Прости, милая, прости. – Казалось, будто Иарле и вправду стыдно. – Проси что хочешь за свое согласие. Похищать тебя против воли я не стану.

Но Сирша ревет, и жар ее раскрасневшегося лица пугает Иарлу, как лед боится горящего очага. Выплакав горе, она кивает.

– Что ж, король, Лесной принц и какими еще именами тебя могут звать, я с тобой пойду только с одним условием.

– На все соглашусь! – обещает он.

– После нашей свадьбы вы разорвете ваш договор с мэром и нашей деревней. Больше не будет ни один ваш король искать себе жену среди смертных. А если уже я принесу тебе наследника и останусь жива, то мы взрастим его до тех лет, в которых он сможет сесть на Неблагой трон, а потом уйдем жить к людям, где и повенчаемся в церкви. Чтобы была у тебя душа, Иарла. Иначе не пойду с тобой.

– Согласен. – Без раздумий он клянется, а потом достает из рукава бутылек с мутной лиловой жидкостью. – Вот, выпей и вспомнишь все, что тебе повелели забыть.

Выпивает она зелье, и открывается, что звали ее Мэриан, что родители ее умерли, когда восстали против традиции отдавать девушку из деревни, что спасла она олененка из капкана, встретила Иарлу и полюбила его.

Мэриан, оставив простую жизнь, уходит в легенды. Дети ее, внуки и правнуки расскажут, как все было на самом деле. Король сдержал слово: едва цветочный венец коснулся ее головы, как договор с людьми был разорван, а все девушки вспомнили, кем они были на самом деле. В первую брачную ночь Мэриан хоть и зябла от прикосновений своего короля, но сердце ее оставалось горячим и живым, и тогда же под ним она понесла новую жизнь. А когда, спустя зимы, маленький принц с розовыми волосами и двое его братьев выросли, Иарла и Мэриан покинули Неблагой двор, обвенчались в церкви и поселились в древнем замке, окруженном лесом. Оба начали стареть в мире смертных, но дряхлость настигла жену раньше, чем мужа. И вот седина покрыла Мэриан, как белый плат, но волосы Иарлы лишь утратили прочие цвета, кроме приметной синевы. Когда же Мэриан, прожив положенный срок, скончалась, Иарла одичал от одиночества, отпустил бороду и с горя подумал еще раз жениться. Но то была совсем уж другая история.