За ней, на пару ступеней выше, застыли оба пилота челнока. Молодые парни лет двадцати пяти, в синих лётных комбинезонах, вальяжно расстёгнутых у шеи после завершения полёта.

Первый пилот, рыжеволосый лейтенант, поспешно принял подобие стойки смирно, когда почувствовал мой взгляд. Но его губы всё ещё кривила предательская усмешка, которую он явно не успел убрать. Второй пилот, более молодой и темноволосый, вообще не успел среагировать и продолжал ухмыляться во весь рот с искренностью человека, который только что увидел лучшую комедию в своей жизни.

И замыкала всю эту наблюдательную компанию — практически на самом верху трапа — моя тёща.

Это стояла холодная статуя с идеально прямой осанкой, которую не брали годы. Лицо с теми самыми чертами, которые Мила унаследовала от неё почти полностью, но у неё не было холода, который жил в материнских глазах. Взгляд расчётливый и острый, как у хирурга.

Она стояла с видом наблюдателя на захватывающем представлении. И не вмешивалась, но что-то мне подсказывало, что она готова это сделать в любую секунду.

Мне стало понятно. Смешок исходил или от неё, или скорей всего от пилотов.

Вот он, результат, — с горечью отметил я про себя, наблюдая, как капитан и старший помощник с трудом выполняют уже тринадцатое отжимание, а их лица наливаются нездоровым багрянцем. — Молодые пилоты видят, как старший офицер гоняет командира корабля, и им смешно. Развели бардак на корабле! Забыли, что в космосе одна ошибка стоит многих жизней. Что расслабленность равна смерти.

— Я что-то смешное сказал? — спросил, совсем немного повысив голос, глядя на пилотов.

Усмешки слетели с обоих лиц мгновенно, как будто их стёрли ладонью. Первый пилот резко выпрямился. Второй последовал с небольшим запозданием.

— Никак нет, адмирал, — чётко ответил первый пилот, глядя куда-то поверх моей головы с образцовой пустотой во взгляде, как требует устав.

— Тогда бегом ко мне! — рявкнул я. — Принять упор лёжа! Двадцать отжиманий! Искин, начинай считать у них!

Оба сорвались с места. Лейтенант споткнулся на последней ступени, но удержал равновесие и успел занять позицию рядом с капитаном и старшим помощником. Второй пилот принял положение — упор лёжа, с таким энтузиазмом, что чуть не ударился подбородком о палубу.

— … над… — просипел капитан, с трудом выдавливая из себя очередное отжимание. Руки его дрожали уже заметно.

Пилоты, в отличие от офицеров, начали отжиматься с лёгкостью. Молодые, сильные, для них это была разминка. Дыхание ровное, движения чёткие, синхронные. Рядом с ними капитан и старший помощник выглядели жалко.

Эти двое явно не ожидали такого поворота событий и оказались абсолютно не готовы к спортивной нагрузке ни физически, ни морально. Хотя назвать двадцать отжиманий сложной спортивной нагрузкой у меня язык не поворачивался.

Отлично, вижу вы двое в форме — отметил, глядя на пилотов. — Надеюсь, урок вами будет усвоен. Дисциплина не знает исключений. Неважно кто ты пилот или абордажник.

Позволил себе холодную усмешку. Затем медленно повернул голову и посмотрел наверх, на тёщу.

Она стояла на том же месте. На её лице играла едва заметная улыбка такая же холодная и расчётливая, как всё в этой женщине. Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза.

В её взгляде был вызов, насмешка и нечто третье — превосходство. Она смотрела на меня так, словно я был непослушным ребёнком, устроившим истерику на публике, и она великодушно позволяет мне выпустить пар, прежде чем взять ситуацию под контроль.

Как же я её терпеть не могу, — мысленно сказал я самому себе, поворачиваясь обратно к строю, — Вечно смотрит с этим выражением снисходительного превосходства. Словно я недоумок, только волей случая получивший адмиральские погоны. И самое неприятное, что у неё получается смотреть на меня именно так, даже когда я стою в адмиральской форме на борту собственного флагмана и гоняю подчинённых.

Видимо, она всё поняла по моему взгляду. Мимолётному, почти незаметному движению глаз, которым я окинул её с головы до ног, в голове прикидывая, сколько отжиманий осилит это уже немолодое тело под безупречно сидящей на ней форме. Прикрытой сверху непонятного цвета накидкой.

Я вновь посмотрел назад, почувствовав, на себе её взгляд.

Она почти незаметно покачала головой, и в этом жесте было столько снисходительного спокойствия, что я едва не заскрипел зубами.

— Даже не мечтай заставить меня отжиматься, — произнесла она ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом, в котором сквозило такое несокрушимое самообладание, что можно было подумать, будто это она здесь адмирал, а не я.

И именно она, три года водила эскадры кораблей в бой, пока её дочь и внучка находилась на уютной базе имперской безопасности.

Ну конечно, — мысленно усмехнулся я, ощущая, как в груди поднимается знакомая волна раздражения. Она не снизойдёт до физических упражнений на глазах у команды. Репутация не позволяет. Статус не тот — ведь она не просто офицер, она офицер имперской безопасности. А то, что я здесь восстанавливаю дисциплину после того, как весь экипаж три месяца прохлаждался на базе, её, разумеется, не волнует.

Медленно поднял одну бровь, позволив на лице расцвести выражению преувеличенного изумления — той актёрской маски, которую я надевал во время подобных словесных дуэлей. Затем ответил с нарочитой, почти медицинской мягкостью, в которой сквозила насмешка:

— О, я нисколько не сомневался в вас. Боюсь, в ваши годы подобные упражнения могут быть опасны для здоровья. Не хотелось бы, чтобы Лане пришлось вас откачивать… А то вдруг что-то случится непредвиденное. Кто тогда за мной станет присматривать?

Лана, стоявшая точно посередине между нами, точно арбитр на ринге, едва сдержала улыбку. Её тёмные глаза весело блеснули в ответ. Она слишком хорошо меня знала и, видимо, была осведомлена о моих отношениях с тёщей. Но она также прекрасно знала, кто эта женщина. И сколько проблем она может организовать, потому тут же вернула лицу профессионально-нейтральное выражение главного корабельного врача, хотя уголки губ всё ещё предательски дрожали.

Попал! — злорадно отметил я про себя. Намекнуть на возраст — это всегда срабатывает. Даже с такой ледяной глыбой, как моя тёща. Особенно с такой.

Лицо тёщи на мгновение застыло. Будто система распознавания угрозы в её голове потребовала секунду на обработку входящего сигнала и только потом объявила тревогу. А затем её взгляд стал ещё холоднее. Серые глаза точь-в-точь как у Милы, но лишённые той теплоты, которая делает взгляд её дочери живым и любящим, сузились до щёлочек. Здесь я однозначно заметил, что мой укол достиг цели.

— Адмирал Мерф, — произнесла она с подчёркнутой учтивостью, делая ударение на моём звании так, словно оно само по себе было насмешкой. — Ваша забота обо мне весьма трогательна. Но могу заверить, что моё физическое состояние позволяет мне выполнять куда более сложные задачи, чем отжимания. Просто я, в отличие от некоторых, — она сделала паузу и медленно, намеренно окинула взглядом офицеров и пилотов, распластавшихся на стальной палубе, — предпочитаю использовать мозг, а не мышцы.

Позади меня на лётной палубе, продолжался ровный ритм отжиманий. Экипаж старался не смотреть в нашу сторону, но прекрасно слышал каждое слово.

— Мозг — это, безусловно, ценный инструмент, — кивнул я с видом человека, обдумывающего глубокую философскую мысль. — Особенно когда он подкреплён дисциплиной и физической формой. Впрочем, — я изобразил задумчивость, — в вашем случае я, пожалуй, не готов делать исключений. В конце концов, не каждый день мне выпадает честь наблюдать, как вы отжимаетесь…

Я сделал паузу, намеренно, давая ей время вдохнуть воздух для достойного ответа. А затем уйти в сторону, как матадор уходит от быка:

— Уверен, это непременно войдёт в ваш следующий доклад вашему командованию. О моральном состоянии личного состава.

— Пятнадцать! — прохрипел откуда-то сзади капитан, и его голос дрожал так, что я не сразу узнал его.

Тёща прищурилась. Я видел, как за этими серыми глазами идёт быстрый расчёт, примерно такой же, какой идёт в боевом искине перед выбором цели. Она взвешивала варианты. Продолжать словесную дуэль на виду у команды или отступить. А это значит признать, что первый раунд остался за мной.

— Разумеется, адмирал, — произнесла она. — Особенно интересным мне показался момент, когда высокопоставленный офицер флота демонстрирует столь… гибкий подход к субординации. Заставлять капитана корабля отжиматься на глазах у младших офицеров — это, безусловно, новаторский метод воспитания. Я обязательно упомяну это в своём докладе.

Вот стерва, — невесело усмехнулся я про себя, чувствуя, как улыбка на моём лице стала чуть более неподвижной. Хочет заставить меня выглядеть самодуром. Хочет, чтобы в её отчёте появилась запись: «Адмирал Мерф использовал дисциплинарные взыскания как публичное шоу».

Но я не собирался сдаваться.

— Открою вам страшную тайну, — сказал я, понижая голос до почти доверительного тона, каким обычно объясняют прописные истины детям. — Если вы провели хотя бы месяц в реальном космосе, а не в стерильных коридорах имперской столицы, вы бы поняли одну простую вещь. В космосе нет места расхлябанности. Одна доля секунды промедления пилота, один неверный расчёт навигатора могут стоить жизни всему кораблю. Дисциплина здесь — это не традиция. И это не ритуал. Это механизм выживания команды и корабля! И я научу этому все корабли эскадры и команды кораблей.

После повернулся к отжимающимся офицерам и пилотам, повышая голос ровно настолько, чтобы слышала вся ангарная палуба — но не настолько, чтобы это звучало как крик:

— Капитан и старший помощник не просто сами расслабились за три месяца на базе. Они позволили расслабиться всему экипажу. А это преступление похуже невыполнения приказа. Потому что в следующем бою их расслабленность может привести к тому, что кто-то не среагирует вовремя. Что кто-то замешкается на долю секунды. И тогда, снова обратился к тёще: вы будете писать доклад не о моих методах воспитания, а о потерях среди экипажа.

— Шестнадцать! — выдохнул капитан, и в этом звуке было что-то почти надломленное. Его руки тряслись так сильно, что он едва не поцеловал металл палубы.

Рядом с ним, плечом к плечу, отжимался старший помощник, двигался он также уже механически, на одном упрямстве. По его шее стекали тонкие ручьи пота.

Тёща молчала. Она смотрела на меня с непроницаемым выражением лица, которое я за время знакомства так и не научился читать полностью. Но я видел, что-то в её осанке изменилось. Совсем чуть-чуть. Или это мне только казалось?

Попалась, — с удовлетворением подумал я. Ты можешь сколько угодно строить из себя моральный авторитет, прятаться за буквой устава и имперскими протоколами. Но даже ты не станешь спорить с реальностью.

— Кроме того, — добавил я, решив дожать тему до конца, — капитан и старший помощник — опытные офицеры. Они прекрасно знают, что за три месяца без нагрузок команда теряет форму. Знают устав не хуже меня. И они также знают, что адмирал имеет полное право напомнить им об этом любым законным способом, который сочтёт нужным. Так что это, — я позволил себе лёгкую улыбку, — не публичное унижение старших офицеров. Это восстановление нормативов флотской дисциплины. Которые, смею заметить, не я придумал. Эти нормативы существуют в уставе флота уже несколько столетий. И переживут и меня, и вас.

— Семнадцать! — прохрипел капитан, и его голос стал почти неслышим за собственным дыханием.

Лана, всё ещё стоявшая между нами, перевела взгляд с меня на тёщу и обратно, как разумный, наблюдающий за шахматной партией и уже подозревающий, что следующий ход будет неприятным. Для меня. Её лицо было профессионально-спокойным, но пальцы правой руки чуть сжались вокруг медицинского планшета.

Тёща несколько секунд смотрела на меня молча. Потом к моему искреннему удивлению, её губы дрогнули — едва заметно в подобии улыбки. Не торжествующей. Скорее — расчётливой.

— Адмирал, — сказала она, и голос её стал на полтона мягче. — Вы правы. Дисциплина — основа выживания для любого корабля, и я не стану оспаривать ваши методы.

Я уже успел почувствовать укол разочарования — неужели она сдалась так легко?

И тут она продолжила.

— Но! — В её голосе снова зазвучали стальные нотки, тонкие и острые. — Раз уж вы так печётесь о физической форме команды, то, надеюсь, подадите личный пример. Мила упоминала, что вы ещё не полностью восстановились после ранений. — Она слегка наклонила голову, и в этом движении было что-то от хищника, нашедшего уязвимое место. — Было бы прискорбно, если бы адмирал флота оказался не в состоянии выполнить те же самые двадцать отжиманий, которые он требует от своих подчинённых.

Вот сука, — мысленно выругался я, ощущая, как в груди вспыхивает злость — острая, почти физическая, как тот укол в рёбрах, который я теперь чувствовал при каждом глубоком вдохе. Она знает. Знает, что я ещё не в норме. Лана говорила: минимум ещё неделя в регенерационной капсуле, а может, и две, прежде чем сросшиеся рёбра наберут прочность. Но если я откажусь — она выставит меня лицемером перед всей командой. Адмирал, который требует от других того, чего не может сделать сам.

Лана нахмурилась. Её лицо выдало секундное выражение острой врачебной тревоги. Она открыла рот, явно намереваясь остановить меня…

Но я её перебил

— Ваша забота о моём здоровье весьма трогательна, — произнёс я с самой широкой улыбкой, на которую был способен в данный момент, — она прямо тронула меня до слёз. Но уверяю вас: адмирал флота не станет требовать от подчинённых того, что не может выполнить сам.

И начал расстёгивать китель адмиральской формы.

Пальцы двигались привычно — застёжка за застёжкой, сверху вниз, — но я уже чувствовал, как тело предупреждает меня. Даже это движение, этот лёгкий поворот плеч при снятии кителя, дал знать о себе тупой болью в левой стороне груди. Четыре сросшихся ребра. Пробитое лёгкое, которое штопали, пока везли в медцентр СБ и долечивали уже в капсуле. Регенерационная капсула сделала всё, что могла, — но природу не обманешь, и моё тело прекрасно помнило о цене, которую заплатило.

Лана шагнула ко мне.

— Алекс, — сказала она тихо, и в этом произнесённом без звания имени было больше предупреждения, чем в любом официальном запрете.

— Лана, я в порядке, — ответил я, не глядя на неё, голосом, который не допускал возражений. — Это всего лишь двадцать отжиманий. Не думаю, что это убьёт меня.

Хотя — добавил я про себя, передавая ей снятый китель, — если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежал на этой палубе — от одного только выражения лица Ланы.

Она приняла китель двумя руками, держа его с бережностью.

— Двадцать! — выдохнул где-то позади меня капитан, и тут же раздался звук падения обессиленного тела капитана на палубу — который эхом разнёсся по ангару. Рядом с ним, секундой позже, рухнуло тело старшего помощника. Оба лежали, тяжело дыша, не в силах даже перевернуться на спину.

Я опустился на колени. Принял упор лёжа.

Боль в груди кольнула сразу — предупреждающе, как первый выстрел перед залпом.

Ну что же, — подумал я, глядя в серую сталь палубы на расстоянии тридцати сантиметров от лица. Посмотрим, кто из нас окажется более упрямым. Вы хотели увидеть, как я отжимаюсь — пожалуйста. Получите и распишитесь.

— Считать буду сам, — произнёс я громко, так, чтобы слышала вся палуба. — Раз!