Этот вызов означал капитуляцию с его стороны. Полную, продуманную, мастерски исполненную капитуляцию — именно такую, какую способен устроить лишь опытный тактик. Он явно договорился с моими жёнами. Пообещал жёнам то, что они хотели. И первым делом, выторговав себе передышку и возможность пообщаться с внуками, предложил им в ответ возможность связаться со мной, предоставив тем самым и мне, и жёнам, и детям возможность увидеть друг друга.

Вообще, отправив меня, тесть одним ходом, он убил сразу нескольких зайцев: избавился от тёщи, временно вычеркнул меня из списка тем, требующих отдельного разбора. Ведь в моём понимании убийство начальника контрразведки и двойное нападение на меня, как и на командование флота, требовало весьма серьёзного расследования. Меня вообще удивляло, что после всего случившегося начальник СБ флота оставался на своём месте, а не был уволен с формулировкой о служебном несоответствии и лишением всех наград, но увы. Возможно что-то и происходило на станции, но меня в СБ полностью изолировали от сети, а ни жены ни Лана мне ничего об этом не рассказывали.

А теперь тесть получил внуков и всё это ценой одного разговора. Вообще-то, я должен был ему позавидовать. Наверное…

Я ещё думал об этом, когда экран ожил.

Связь, наконец, стабилизировалась и тесть появился в кадре. Форменный китель — вице-адмиральский, тёмно-синий с серебряными нашивками — застёгнут без единой складки. Седые виски, аккуратно подстриженные.

— Ну, здравствуй, — произнёс он, и в голосе его был тот лёгкий победный оттенок, который бывает у разумного, сделавшего правильный ход в сложной партии. — Как у тебя дела там? Живой?

— Живой, — ответил ему.

— Папа!

Алекса среагировала быстрее, чем он успел продолжить. Она вывернулась из-под руки деда, который до этого придерживал её за плечи, рассматривая с интересом то, что показывал экран. Лицо у неё сделалось таким, каким оно бывает только в детстве, когда мир ещё прост, а радость умещается во всю физиономию целиком: широко распахнутые глаза — мамины глаза, серые с зеленоватым, и кудри, разлетевшиеся в стороны от резкого движения, а также улыбка, которая занимала, кажется, половину её лица.

— Папа! — повторила она, уже другим тоном, разворачиваясь назад к тестю, словно ей нужно было сообщить ему нечто исключительной важности. — Деда, это папа!

— Я вижу, — серьёзно ответил тесть, и его улыбка стала шире. Он посмотрел на меня поверх её головы тем взглядом, который говорил: ну вот, видишь, я решил задачу.

Я видел.

Макс тоже отлепился от деда и с явным интересом посмотрел в экран. Долгую секунду просто смотрел. Явно рассматривал меня и рубку линкора с тем выражением, которое у него появлялось, когда он что-то обдумывал, но ещё не решил, что именно сказать. Он уже умел молчать весомо. Я не знал, у кого он это перенял. Возможно, у всех нас сразу, но, скорей всего, от деда.

— Привет, папа, — произнёс он наконец. Коротко. Серьёзно. Но я видел, как у него подрагивают уголки рта точь-в-точь как у меня. Он явно волновался.

— Привет, сын и дочь — ответил ему, и голос у меня дрогнул, как мне этого не хотелось.

Сразу почувствовал, как в рубке наступила тишина особого рода. Та, что бывает, когда все вокруг делают вид, что очень заняты своими консолями, а сами краем глаза наблюдают за тем, что происходит.

Находился я в рубке флагмана, и здесь было не один и не два офицера. Корсак за своей навигационной панелью вдруг обнаружила что-то требующее особо тщательного изучения прямо в нижнем левом углу экрана. Вэнс на пилотском кресле стала внимательнее смотреть в пространство перед собой, чем того требовала ситуация. На других кораблях эскадры по открытым каналам наверняка тоже видели этот разговор.

Вице-адмирал, командующий флотом, только что вышел на связь со своим зятем, и этот зять теперь разговаривал с маленькими детьми посреди боевого похода. Эту новость к утру узнал бы весь флот, находились бы мы на базе. Впрочем, на флоте все итак знали, что нас связывало.

Впрочем, женская часть экипажа флагмана среагировала на это сердечнее, чем мужская. Детей моих они видели впервые. И реагировали так, как реагируют разумные, которые несколько часов провели в ожидании боя и вместо этого получили что-то живое и тёплое прямо посреди этого ожидания. Они мило улыбались, осторожно рассматривая моих детей.

— Деда, а ты сегодня вечером к нам придёшь? — спросил Макс, повернувшись к тестю.

— Конечно, приду, — немедленно ответил тот с той уверенностью, которая бывает у разумного, не подозревающего о засаде.

— Нет, он не придёт! — голос Милы вклинился в наш разговор неожиданно. Она, наконец, оторвалась от своего невидимого собеседника в нейросети и смотрела прямо в камеру вначале на тестя, потом на меня, потом снова на тестя. Тесть слегка приподнял бровь. Он явно не ожидал, что перемирие окажется таким коротким.

— Мила… — начал он, и в его голосе зазвучала дипломатическая осторожность.

— Дедушка, — вмешалась Алекса с ужасающей непосредственностью, поворачиваясь к нему всем телом и глядя снизу вверх с выражением абсолютной серьёзности, — маму ты в угол не ставил. Маму ты должен был раньше ставить в угол, а теперь мама тебя поставит в угол.

В рубке кто-то не удержал звук — короткий, немедленно подавленный. Я не стал смотреть кто. Но краем зрения увидел, как Дрейтон резко прикрыла рукой рот, а плечи у неё затряслись с подозрительной регулярностью. Где-то сзади послышался тщательно закамуфлированный кашель.

Тесть удивлённо смотрел на внучку несколько секунд. Выражение на его лице прошло несколько стадий: удивление, борьба, смирение. Потом перевёл взгляд на меня. Это был взгляд разумного, который обращается к союзнику в надежде на поддержку.

— Как видишь, ситуация под контролем, — сказал он тоном разумного, который сдаётся, но с достоинством.

— Я заметил, — ответил ему.

— Ты не заметил, — возразил он, и в его голосе проступила та усталая искренность, которая появляется у людей только тогда, когда они говорят правду. — Я сейчас искренне завидую тебе. У тебя там пираты. А это почти отдых по сравнению с тем, что здесь.

— Со станцией обстановка весьма непростая, — ответил ему, возвращая разговор на рабочую почву. — Мы вышли из гиперпространства двадцать минут назад. Пока всё тихо — слишком тихо. Пиратов нет, и станция молчит.

Тесть переменился. Улыбка не ушла, но в глаза вернулась та острота, которая делала его командующим восьмого флота. Это был переход, который я видел у него много раз — мгновенный, почти незаметный, будто он переключал тумблер. Только что сидел дед, смирившийся с угрозой угла, — и вот уже передо мной офицер, привыкший думать об угрозах и нападениях.

— Станция молчит? Совсем? — уточнил он.

— Полностью. Ни аварийного маяка, ни ответа на запросы по резервным каналам. Тишина полная.

— Что думаешь?

— Думаю, пираты либо ушли, либо сидят в астероидном поясе в пассивном режиме, — ответил я. — Второй вариант, мне кажется, вероятнее. — Я чуть понизил голос, хотя в рубке всё и так слышали. — Есть небольшая гравитационная аномалия в секторе девять — двенадцать. Разница мала, но для пассивного крейсера — достаточно. Гравиметрия показывает отклонение около двух и семи десятых единицы — это выше фонового уровня для данной плотности астероидного пояса.

Тесть нахмурился. Он думал, это по привычному движению его пальцев, которые он машинально барабанил по столу, не осознавая этого.

— Говорил я тебе — бери больше кораблей! — наконец сказал он.

— Флагман, два рейдера, два фрегата, — ответил я. — Куда больше? Это пиратский рейд, а не имперское противостояние.

— Мало, — он покачал головой. — Если это тяжёлый аварский крейсер или что-то подобное.

— Именно поэтому мы вышли у самой станции, а не на стандартных подходах. У нас позиция лучше, чем у них. Даже если у них тяжёлый крейсер уничтожим.

— Если это тяжёлый крейсер или что-то подобное…

— Всё равно разберёмся. Позиция у нас лучше. Мы вышли близко к станции. Если у них есть сюрприз — так у меня он тоже есть.

Тесть хотел что-то добавить, но Алекса, которой наш тактический разговор был, мягко говоря, неинтересен, снова потребовала к себе внимания.

— Папа, — сказала она, глядя прямо в экран с тем выражением, которое говорит: всё, что вы обсуждали до этого — неважно, я хочу поговорить о важном. — Ты скоро прилетишь?

— Скоро, дочка, — ответил ей.

— А когда — скоро?

— Сразу, как только здесь закончу дела.

— А долго это?

Вот здесь мне потребовалась секунда. Она смотрела на меня с той детской требовательностью, против которой нет никакой защиты. Против пиратского крейсера в астероидном поясе — есть. Против вот такого взгляда — нет.

— Совсем недолго, — сказал ей, как мог убедительно. — Разберусь здесь и сразу к вам.

— Ты так всегда говоришь.

— И каждый раз возвращаюсь.

Это заставило её задуматься. Она наклонила голову, обдумывая этот довод, с детской серьёзностью и взвешивая его. Потом, видимо, признала аргумент состоятельным, потому что в её взгляде немного поубавилось стратегического давления.

Макс всё это время молчал. Он смотрел на меня с экрана — серьёзно, немного оценивающе — и в этом взгляде было что-то взрослое, которого не должно быть в его годы. Взгляд разумного, который понимает больше, чем говорит. Я вдруг поймал себя на мысли, что именно так, должно быть, смотрел тесть на меня, когда мы познакомились.

— Папа, — произнёс он наконец. — Там опасно?

— Немного, — честно ответил ему. — Но я с ними справлюсь.

— Ты обещаешь?

Тесть за его плечом деликатно посмотрел в сторону. Мила, которая всё это время молчала, опустила глаза, и я успел заметить, как она сжала пальцы на подлокотнике кресла. Лера на заднем плане чуть прикусила нижнюю губу.

— Обещаю, — ответил ему.

Макс кивнул. Один раз, коротко — так, как обычно это делал тесть, зафиксировавший важную информацию и убравший её на хранение. Вообще-то, я не хотел, чтобы они шли во флот, когда вырастут. Мир большой, профессий много. Но когда отец — адмирал, дед — вице-адмирал, а мамы тоже служили на флоте… Бабушка, и та — в имперской безопасности. Я уже примерно представлял их будущее. И ничего не мог с этим поделать, кроме как беречь их настоящее.

Тесть кашлянул — тем особым кашлем, который означал, что он хочет вернуться к делу, но вынужден проявлять такт.

— Алекс, — произнёс он. — По состоянию станции — у тебя есть схемы их тоннельной сети?

Честно говоря, этим он меня удивил. Он ведь сам сказал мне, что точной схемы станции нет, и передал мне только примерную.

— Только приблизительные. База разрасталась без плана, стандартная история для исследовательских объектов, — ответил ему и задумчиво посмотрел на него, не вполне понимая, на что он намекает. — Что именно ты хочешь знать?

— Хочу знать, есть ли у тебя понимание пространства внутри?

— Нет.

— Это плохо. Неизвестные зоны внутри астероида — большая проблема при зачистке.

— Знаю. Поэтому я рассчитываю решить вопрос снаружи, ещё до высадки.

— Будь осторожен там на станции.

— Буду. Но там, похоже, уже никого нет. Мы опоздали. Слишком долго летели.

Тесть смотрел на меня несколько секунд без слов. Лицо у него стало таким, каким бывает у разумных, когда они слышат что-то, что нехорошо слышать, и принимают это, потому что ничего уже не изменить.

— Ты всё равно там на рожон не лезь, — произнёс он.

Официальность исчезла полностью, остался тот голос, которым говорят не командующие флотами, а близкие родственники. — Я сказал Лане, чтобы не отходила от тебя.

— Да она и не отходит. Следит за каждым моим шагом. Честно говоря, иногда я не уверен, чьи приказы она выполняет.

— Мои, — невозмутимо ответил тесть. — Твои она выполняет постольку, поскольку они не противоречат моим. — Он чуть помолчал. — Ты там не переусердствуй сильно и побыстрее возвращайся. Тут без тебя бардак, но другого рода.

— Вижу, — я посмотрел на Милу, которая снова что-то говорила по нейросети и только что метнула в мою сторону ещё один взгляд — этот был чуть другим. Но всё равно не обещавшим мне ничего хорошего.

— Мила, — позвал я.

Она посмотрела на меня. Медленно. Хмуро.

— Я вернусь, — сказал я просто.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом произнесла ровным голосом:

— Я знаю. Никуда ты не денешься.

И снова отвернулась к своему разговору.

Тесть посмотрел на часы, этот жест означал «разговор заканчивается» — и Алекса, поймав его, немедленно возмутилась:

— Деда! Мы ещё папе не всё сказали!

— Успеете ещё, — ответил он.

— Не успеем! Папа улетит!

— Папа никуда не денется, — произнёс тесть, поймав мой взгляд. — Правда, Алекс?

— Правда, — подтвердил я.

Алекса смотрела то на деда, то на экран. Потом наклонилась к камере, почти вплотную, так что на мгновение я видел только её лицо — кудри, мамины глаза, маленький упрямый подбородок, чуть приподнятый с тем выражением, которое говорит: я сообщаю вам нечто чрезвычайно важное, и я хочу, чтобы вы были готовы.

— Папа, — сказала она вполголоса, с той интонацией, которой дети сообщают самое важное в мире. — Дедушку точно поставят в угол.

— Ты уверена?

— Точно и скоро, — сказала она и для убедительности и кивнула с такой уверенностью, какой мне иногда не хватало при оценке тактических ситуаций.

— Ты чего наши тайны выдаёшь? — спросил у неё тесть с улыбкой, которую уже не мог удержать — она расплылась по всему его лицу вопреки всей его выправке и вице-адмиральскому достоинству.

— Он же папа! Ему можно! — невозмутимо ответила ему дочь.

Тесть за её спиной сделал мне знак глазами — благодарный и усталый одновременно. Потом перевёл взгляд на экран и добавил, уже официально, собрав лицо в командирское выражение:

— Алекс. Связь каждые шесть часов. По обстановке — немедленно.

— Принято, — ответил ему.

— Удачи.

Экран мигнул и вновь показал астероидный пояс. Тёмные глыбы, медленно плывущие по своим орбитам в свете далёкой звезды, холодные, равнодушные, непроницаемые. И вновь — тишина на всех частотах.

Сидел в кресле командующего ещё несколько секунд не двигаясь. Разговор вывел меня из боевого режима, своей неожиданностью и непредсказуемостью, которая случается, когда ты этого совсем не ждёшь. Голос тестя ещё звучал у меня в голове. На что он намекал про станцию? Я ничего не понял. Ведь он сам передал мне схему станции? Что он этим хотел сказать? Почему не сказал это открыто?

Потом я услышал, как рядом кто-то деликатно кашлянул, тихо, с профессиональной осторожностью, и я перевёл взгляд на того, кто это сделал.

Корсак сидела у своей консоли. Она смотрела прямо на меня, просто выжидательно. Так смотрят разумные, которые давно ждут команд, а командир зависает в собственных мыслях.

— Командующий, — произнесла она, — до расчётной позиции у астероида А-44 — четырнадцать минут.

Корабли, выйдя из гиперпространства, по инерции, медленно двигались вперед к станции.

Четырнадцать минут. Время, за которое мир успевает измениться несколько раз.

— Знаю, — ответил я и почувствовал, как что-то внутри встаёт на привычное место. — Всем готовность. Все системы вооружения в режим готовности. Силовые щиты на нос. По моей команде открыть огонь.

— Слушаюсь.

Кира Вэнс уверенно и сосредоточенно повела линкор вперед, пальцы быстро двигались по интерфейсу — точно, без лишних движений, как у разумного, который знает своё дело. По кораблю прошла лёгкая вибрация, носовые орудийные системы заряжались, защитные силовые генераторы набирали мощность, перераспределяя энергию.

Флагман просыпался. Остальные четыре корабля эскадры, находившиеся с флагманом на связи, сделали то же самое. Хорошо видел их статус в верхнем правом углу главного экрана: четыре зелёных отметки, переходящих в режим боевой готовности.