Жаль, у меня отсутствовала точная схема станции. Только примерная, что фигурировала в базах данных флота на момент последней инспекции, полтора года назад, и та, как я понял, была лишь частичной. А местные обитатели, как кроты, постоянно грызли свой астероид изнутри: добавляли новые тоннели, новые отсеки, новые проходы. База увеличивалась без утверждённого плана, по необходимости или наитию, расширялась туда, где было легче рубить породу, туда, где требовалось место для нового оборудования, там, где старые коридоры становились тесными. Что означало одно: у меня нет точной карты базы. Есть только примерная карта. А вся паутина новых ходов и закутков мне неизвестна.

Я дал себе ровно три минуты.

Пассивные сенсоры ничего не давали. Это означало одно из двух: либо противника здесь действительно нет, либо он сидит в такой глубокой пассивности, что его тепловая сигнатура неотличима от фонового излучения астероидного пояса. Второй вариант требовал подготовки. Подготовка требовала времени. Время означало, что они знали о нашем прилёте заранее — как минимум за несколько часов, достаточных, чтобы занять позиции, заглушить реакторы до минимума и терпеливо ждать.

Они дисциплинированы, — подумал я. — Это не случайные пираты. Это организованные пираты. И у них есть источник информации внутри флота.

Я медленно выдохнул и посмотрел на карту астероидного пояса ещё раз. Теперь иначе: не «где они прячутся», а «откуда удобнее всего ударить по кораблю, летящему к станции».

Астероидный пояс был неоднородным — плотнее в середине, реже у внешней кромки. Если бы я хотел спрятать корабль так, чтобы пассивные сенсоры его не нашли, и при этом иметь чистый сектор обстрела для удара в спину или борт приближающейся цели — я бы выбрал несколько конкретных точек. В тени крупных астероидов.

А это три точки. Может быть, четыре.

— Корсак, — произнёс я, не отрывая взгляда от тактического экрана, — выведите мне гравитационную карту пояса. Именно гравитационную. Все аномалии плотности, всё, что не вписывается в расчётную модель для данного типа пояса.

Корсак отвлеклась от своей панели. Сейчас она наклонила голову и, разглядывая меня с той спокойной, аналитической внимательностью, которая у неё означала одно: она пытается просчитать, куда я клоню.

— Гравитационные аномалии покажут нам только массу, командующий, — ответила она ровным голосом, в котором не было ни возражения, ни согласия. — Но не форму и не тип объекта. Мы не сможем отличить неправильной формы астероид от корабля в пассивном режиме.

— Я понимаю, — ответил ей. — Именно это мне и нужно.

Секунда паузы. Она кивнула и опустила взгляд к панели, начав вводить параметры запроса.

Остальные молчали. Хорошо чувствовал, как несколько человек бросили на меня быстрые взгляды и снова вернулись к своим экранам. Они явно не понимали, что именно я задумал. Но все они отчётливо поняли, что я задумал что-то.

Это хорошо. Пускай думают.

Гравитационная карта развернулась на большом тактическом экране в трёхметровой голографической плоскости, которая занимала центральную часть передней стены рубки. Астероидный пояс в гравитационном представлении выглядел совершенно иначе, чем в обычном оптическом режиме: никаких серых глыб в чернильной пустоте, никаких отблесков далёкого солнца на ледяных гранях. Только облако неравномерно распределённого вещества, отображённое в псевдоцвете — тёмно-синие узлы там, где концентрация материи была выше, почти белые провалы там, где пояс был разрежен до почти абсолютной пустоты. Совершенно ничего необычного. Камни и льдины, летающие по своим орбитам уже несколько миллиардов лет, не подозревающие о нашем присутствии.

Я недолго смотрел на карту. Потом покрутил её, рассматривая под разными углами.

Опыт — странная вещь. Он не говорит тебе вслух, что именно нужно искать. Он просто задаёт направление для поиска, и твой взгляд останавливается в нужном месте. Мой взгляд остановился на секторе девять — двенадцать по внутренней сетке карты — в тени крупного сдвоенного астероида с обозначением «A-44/B» на навигационной карте.

Гравитационный градиент там был чуть плотнее, чем должен быть. Совсем немного. На несколько сотых процента выше расчётной нормы для данного участка — такое отклонение лежало практически на границе погрешности самого прибора. Разумный, не знающий, что именно ищет, пролистал бы мимо, даже не задержавшись взглядом. Искин, настроенный на поиск тепловых или электромагнитных аномалий, также не выделил бы это — данная область никак себя не проявляла ни в каком ином диапазоне.

Но корабль в режиме полного пассивного молчания, с обесточенными активными системами, с заглушёнными двигателями и охлаждёнными до окружающей среды внешними поверхностями — всё равно остаётся кораблём. Он имеет массу. А масса — единственное, что невозможно спрятать. Один корабль. Возможно, два — если стоят вплотную.

— Искин, — произнёс я, — рассчитай мне аномалию в секторе девять — двенадцать. Превышение расчётной гравитационной плотности. Дай оценку: какой массе это соответствует?

Ответ пришёл через три секунды — именно столько требовалось корабельному вычислительному ядру, чтобы сопоставить данные гравитационного сканера с эталонной моделью данного участка пояса, вычесть известные объекты, статистически обработать остаток и сформулировать вывод.

— Превышение расчётной нормы составляет 0,07 процента от общей массы сектора. Соответствует объекту массой от восьмидесяти тысяч до ста двадцати тысяч тонн.

Старший аналитик Тарен повернул голову. Я видел краем зрения, как мой второй тактик-аналитик Вэй открыл рот — и закрыл, не сказав ничего. Тарен была молод — моложе, чем большинство офицеров в этом звании. Сейчас он явно что-то сформулировал, но промолчал. Вместо него заговорила Корсак:

— Адмирал, это может быть всего лишь невидимая нам выпуклость астероида. Отклонение невелико, погрешность сканера при такой дальности составляет порядка трёх-четырёх сотых процента. Мы фактически на границе достоверности.

— Возможно, — согласился с ней я. — А может — и нет.

Вновь вернулся к экрану, разглядывая точку в секторе девять — двенадцать. Для пиратского флота восемьдесят — сто двадцать тысяч тонн — это один тяжёлый крейсер. Или пара кораблей среднего класса, борт к борту. Для серьёзной операции этого вполне достаточно, чтобы разнести моё сопровождение в пыль при правильном расположении и правильном выборе момента.

Именно поэтому я и задал следующий вопрос: мне важно было услышать её мнение без моих поправок.

— Корсак, ваше мнение об этой аномалии?

Она смотрела на меня ровно секунду. Не на экран — на меня. Потом медленно произнесла:

— Думаю, это просто астероид. Да, весьма необычной формы, вытянутой или имеющей скрытый выступ, который не виден в оптическом диапазоне. Но обычный астероид.

— Понял. А где они, по-твоему, засели? Если не там.

Корсак на секунду задумалась. Она не отрывала взгляда от карты.

— Не уверена, адмирал. Но, если честно… мне кажется, мы опоздали. Они уже покинули систему. Пока мы летели через гиперпространство, они получили предупреждение и уже завершили задачу. Думаю, астероидный пояс пуст.

Я помолчал секунду, переводя взгляд на Торена. Молодой аналитик слегка вздрогнул, почувствовав мой взгляд — почти незаметно, но рубка — маленькое помещение.

— Торен. Ваше мнение. Вижу, вы уже давно хотите высказаться. Что именно как аналитик мне предложите?

— Я, командующий… — он коротко сглотнул, зачем-то вставая из кресла и выпрямлясь, что от него совсем не требовалось. — Не уверен. Но я разделяю мнение Корсак. Думаю, мы опоздали. Статистически при таком уровне аномалии — вероятность выпуклого астероида по результатам сканирования выше, чем вероятность маскированного объекта.

— Я тебя понял. Выведи мне на второй экран все корабли эскадры. Их текущие позиции и сектора обстрела. Мне нужно видеть, как мы выглядим снаружи.

— Слушаюсь — ответил аналитик, хотя я адресовал задачу искину.

Торен сразу начал работать, быстро, немного нервно. Пальцы уверенно скользили по панели, вытягивая нужные данные из тактического модуля. Я наблюдал за ним краем зрения и думал.

Ловушка работает в обе стороны. Это то, о чём часто забывают те, кто её строит. Они так увлечены тем, чтобы загнать жертву в нужное место, что перестают думать о том, что жертва может видеть ловушку изнутри. Что жертва может стать охотником, не выходя из ловушки.

На втором экране развернулась схема эскадры: мой флагман в центре, два рейдера по флангам, чуть позади — фрегаты. Стандартный конвойный ордер.

Сектор девять — двенадцать оставался у нас по правому борту. На расстоянии примерно двух с половиной астрономических единиц. Если там стоит крейсер в пассивном режиме, его командир сейчас наблюдает за нашей схемой движения через пассивные сенсоры. Он, как и я, сейчас решает: ждать дальше, пока мы не войдём в оптимальный сектор поражения, или начинать манёвр перехвата немедленно?

На его месте я бы тоже спрятался. Здесь, на открытом месте, я разнесу его, даже пускай у него там спрятан линкор головным калибром и ракетами без особых усилий. У меня и мощь, и численное преимущество, и позиция. Значит, он там, в астероидном поясе. И он терпелив. Более терпелив, чем я ожидал от пиратов.

Это ещё раз подтверждало то, что я думал с самого начала: передо мной неслучайные пираты, решившие ограбить научную станцию. Что же…

Только я собрался отдать команду, как центральный экран рубки неожиданно мигнул и сменил картинку.

Астероидный пояс исчез.

В ответ я тоже моргнул. Вначале один раз. Ничего не изменилось. Потом ещё раз, не понимая происходящего. Команды на смену режима я не давал. Что происходит?.. Я уже открыл рот, что задать данный вопрос вслух, но понял, что происходит.

На экране, там, где только что плыли тёмно-серые глыбы изо льда и камня, разворачивался адмиральский кабинет восьмого флота. Я узнал его почти мгновенно — по знакомому тёмному столу с имперским гербом в центре, выложенным из инкрустированного металла.

По этому же столу, меня совсем недавно чуть не размазал бывший глава контрразведки. Так что этот герб я запомнил хорошо. Можно сказать, выучил наизусть. Тогда, когда наш разговор в какой-то момент вышел немного за рамки… А также мне сразу вспомнилось, чем для него это закончилось.

За столом сидел мой тесть.

Вице-адмирал, командующий восьмым флотом, сейчас сидел за адмиральским столом с довольным выражением лица, и почти по-детски счастливым, в это мгновение я сильно засомневался: а он ли это вообще? Уголки его рта были приподняты в улыбке, которую я за все годы видел всего несколько раз, когда он думал, что никто из посторонних за ним не наблюдает. Обычно его лицо было либо непроницаемо-официальным, либо усталым, либо раздражённым — чаще всего последним. Потому что причиной раздражения нередко выступал именно я, но сейчас наблюдалось, что совсем что-то другое.

Связь ещё устанавливалась, сигнал дрожал и рябил — и через эту рябь я не сразу мог разобрать, что именно находилось рядом с ним, на подлокотнике кресла или у него на коленях.

А потом я понял.

Рядом с вице-адмиралом сидела Алекса. Моя дочь. Три года — возраст, в котором весь мир существует исключительно для того, чтобы его трогать, бить по нему ладошками и смотреть, что будет. Она сидела именно там, где ей категорически не полагалось сидеть — на подлокотнике адмиральского кресла, — и с восторженным упоением колотила маленькими пальчиками по голографической панели перед ней. Звёзды послушно разлетались в разные стороны, собирались обратно — и она каждый раз заливалась коротким довольным смехом, который я пока не слышал, но угадывал по тому, как запрокидывалась её голова.

Чуть в стороне, привалившись к плечу деда почти небрежно — так, как дети привыкают облокачиваться на взрослых, которым доверяют, — сидел Макс. Мой сын. Он что-то говорил деду вполголоса, и тесть, не сводя с него глаз, слушал с таким видом, будто принимал стратегический доклад о состоянии флота — внимательно, серьёзно, без тени снисхождения. Так, он разговаривал с людьми, которых уважал. Со мной, например, он практически никогда так не разговаривал. Но с сыном всегда. Это, честно говоря, меня удивляло. Я даже осторожно спросил Леру, не обижают ли тесть с тёщей парня. Но ответ меня сильно удивил. Лера ответила, что они оба воспринимают его как родного и никогда не обижают. Нет, насчёт тестя, я примерно понимал почему. Он давно хотел сына, но вначале родилась Мила, а потом Алекса. А вот тёща меня здесь удивила. Меня она терпеть не могла, а это был мой сын. И судя по всему, у неё на парня были какие-то планы.

В горле что-то перехватило — неожиданно, само по себе. Я не ожидал этого от себя. Я несколько секунд смотрел на них обоих, пока не заставил себя перевести взгляд чуть правее.

Мила стояла у правого края кадра. Она была одета в домашнее, что само по себе было редкостью, ведь она находилась в резиденции восьмого флота, куда всегда кто-то мог зайти. Значит, её там уже давно принимали за свою, без формальностей. Она не смотрела на экран, вернее, смотрела, но мимо, куда-то поверх камеры, и по лёгкому, почти незаметному движению её губ я понял: она разговаривала с кем-то по нейросети. По закрытому каналу, не вслух. Я и без пси сумел догадаться, с кем именно она разговаривает.

Подтверждение не заставило себя ждать: Мила бросила в мою сторону взгляд. Короткий и красноречивый, один из тех, которые жёны умеют метать через пространство с безупречной точностью прицеливания, и снова отвернулась, продолжая беззвучный разговор. Это означало только одно: Лана в этом разговоре жаловалась на меня, и Мила как раз сейчас получала очередную порцию информации, которую потом аккуратно, без спешки предъявит мне при первом удобном случае. Обычно «удобный случай» наступал именно в тот момент, когда я думал, что разговор будет совсем о другом.

Именно в этот момент в кадре появилась и Лера.

Она стояла немного позади Милы, чуть в тени, в своей обычной манере разумного, который наблюдает и не торопится вмешиваться. Лицо у неё было таким, каким оно было, когда она наблюдала за мной с расстояния и уже знала что-то, чего я предпочёл бы ей не собщать — или то, что я узнаю позже и о чём пожалею, о чём не сообщил раньше. Она смотрела прямо в камеру. Прямо на меня. Помедлила секунду, она медленно покачала головой. Не укоризненно. Не сердито. Так качают головой разумные, которые уже давно всё поняли и спокойно ждут, пока ты сам осознаешь. И я сразу понял и осознал: влетит не только тестю, но мне. И мне как-то сразу, не захотелось обратно.

В этот момент Мила отвлеклась и посмотрела на отца. В этот момент картина для меня прояснилась окончательно.

Тесть был наказан. Очевидно — за что. Либо за то, что отправил меня на задание, не дождавшись полного медицинского разрешения, либо ещё за какую-то другую провинность из длинного и, по всей видимости, методично пополняемого списка. Всё то время, пока мы летели через гиперпространство, он находился под коллективным женским прессингом — мягким, неторопливым, от которого нет защиты ни в одном уставе флота. Дети скучали по деду и, вероятно, давали это понять вполне прямолинейно. Жёны дулись на него с той сдержанной демонстративностью, которая хуже открытого скандала. Спасало его, похоже, только одно обстоятельство: тёща улетела со мной. По всей видимости, именно она в обычное время устраивала ему разносы с той регулярностью и интенсивностью, которой позавидовал бы имперский прокурор в разгаре процесса. В её отсутствие женское давление оказалось мягче — но, судя по выражению лиц на экране, вполне достаточным, чтобы загнать опытного вице-адмирала в клетку. Сейчас его ненадолго выпустили. Побыть в роли доброго деда, пообщаться с внуками.

Я смотрел на всё это — и на секунду забыл об астероидном поясе, о гравитационной аномалии в секторе девять — двенадцать.