Приходил в себя я медленно.
Сначала появились звуки. Потом — мерный, ритмичный писк медицинского монитора, отсчитывающего удары сердца. Сердце работало. Значит, уже хорошо.
Потом появились запахи. Медсекция. Где угодно во вселенной, с закрытыми глазами, я бы распознал этот запах медсекции. Ни один другой отсек на корабле, так не пахнет.
Крышка капсулы явно была уже открыта.
Сам я просто лежал и не двигался. Вставать совсем не хотелось. Возвращение в реальность после лечебной капсулы штука неторопливая: мозг всегда выходит из анестезии раньше, чем тело успевает последовать за ним. Я знал, что нужно просто подождать. Но лёжа в темноте собственных закрытых век, я вдруг понял, что думаю о другом.
Последнее, что я помнил — это моя адмиральская каюта. И она в моём кресле и тем выражением лица, которое давно решило, что мир обязан функционировать по её правилам.
Тёща!
И я сразу открыл глаза.
Прямо надо мной склонилась молодая медик. Как только я открыл глаза, она подпрыгнула или отпрыгнула сложно было сказать точнее. Мимо! Подумалось мне. А где же объект который мне нужен?
Эта особа была совсем молодая — лет двадцати, не больше. Тёмно-карие глаза изучали меня с искренним, почти детским любопытством, будто я был каким-то особенно интересным экспонатом на выставке редких диковин из числа тех, о которых написано в каталоге, но которые совершенно никто не ожидал здесь увидеть. Короткие светлые волосы выбивались из-под стандартной медицинской шапочки. На щеке виднелась маленькая ямочка.
Сейчас девушка старательно изображала профессиональную серьёзность, но ямочка всё равно проступала, когда она поджимала губы в сосредоточении.
Одета она была в белый комбинезон медслужбы, с эмблемой флота на правом плече и без единого пятнышка.
— Мне кажется, он пришёл в себя, — немного испуганно сообщила она кому-то в сторону, будто хотела доложить о находке, не потревожив её.
Голос у неё был тихим, слегка взволнованным, с едва слышной интонацией разумного, которая только недавно перестала бояться докладывать старшим. В руке она держала медицинский сканер, и я заметил, как её пальцы нервно сжали прибор, когда наши взгляды встретились. Сжали и тут же разжали.
— Иду, — послышался в ответ, голос, который я знал слишком хорошо.
Я снова закрыл глаза. Молча попросил вселенную дать мне ещё тридцать секунд покоя. Но, как и всегда, вселенная проигнорировала мою просьбу с той же невозмутимостью, с какой игнорировала большинство моих личных пожеланий в последнее время.
Лёгкие быстрые шаги по металлическому полу медсекции. Звук отодвигаемого стула — резкий, деловой, без лишних церемоний. Потом тишина. В этой тишине я физически почувствовал чужое присутствие в полуметре от себя, особое внимание, которое умеют создавать только очень сосредоточенные разумные.
— Как себя чувствуешь, адмирал?
Я вновь открыл глаза.
Лана стояла над капсулой и смотрела на меня. Планшет с данными мониторинга она держала в правой руке, левая была опёрта на бедро. Взгляд оценивающий, чуть прищуренный, тот самый, которым она осматривала пациентов, не оправдывавших её медицинских ожиданий. Тёмные волосы собраны в безупречный узел на затылке. Лана никогда не позволяла себе неаккуратности в рабочее время. Комбинезон сидел на ней так, будто это была часть тела, а не одежда.
В ответ я посмотрел в потолок и несколько секунд обдумывал ответ. У меня было жуткое желание сказать что-то, что она появилась совсем не вовремя, когда я собрался раздать всем по заслугам, поэтому я даже открыл рот, но сразу закрыл его. Да Лана тогда появилась жутко не вовремя. Впрочем, Лана всегда появлялась не вовремя — за исключением тех случаев, когда появлялась именно вовремя, и тогда только это спасало мне жизнь. В последнее время она делала это уже дважды. Так что высказывать ей что-либо по поводу её появления было как-то неловко.
— Вот почему вы, медики, всегда спрашиваете одно и то же? — выговорил я наконец, прислушиваясь к собственному голосу. Он был хриплым и недовольным. Но вполне узнаваемым. — Сколько себя помню, всегда столько слышу этот вопрос. Нет чтобы что-нибудь оригинальное придумать. «Как настроение?» Или: «О чём мечтаете, адмирал?» Неужели нельзя проявить хоть немного творческого подхода?
Лана не улыбнулась.
— Вообще-то, это стандартный диагностический протокол, — ответила она, — утверждённый медицинским управлением флота. Реакция пациента на этот простой вопрос даёт первичную информацию об ориентации в пространстве и времени, артикуляции и когнитивных функциях. Качество ответа, скорость формулировки, тембр голоса — всё это имеет диагностическое значение. Так что, адмирал: как ты себя чувствуешь?
— Нога чешется, — сказал в ответ. — Причём неприятно так чешется. И одновременно подозрительно настойчиво. Только вот какая именно — не могу разобрать. Это считается «плохо себя чувствую»?
Молодая медик — Кирен, как я позже узнал её имя — за спиной Ланы тихо ойкнула, хихикнула и зажала рот ладонью. Глаза у неё округлились до размера стандартных иллюминаторов. Было видно, что она ещё не совсем решила: можно ли при старшем докторе так реагировать на пациентов.
— Нет, не считается, — ответила Лана без тени иронии, но что-то в её взгляде, едва заметно потеплело. — Это называется фантомные ощущения в период реинтеграции нервных окончаний после регенерации. Абсолютно нормальная реакция. Периферическая нервная система при восстановлении после глубокой регенерации проходит несколько фаз перекалибровки, сначала восстанавливаются магистральные проводящие пути, затем мелкие ответвления. В промежутке между ними мозг получает смешанные сигналы, которые интерпретирует как тактильные ощущения из зон, фактически ещё не подключённых к системе. Означает, что периферическая нервная система восстанавливается в штатном режиме.
— Ничего не понял из того, что ты мне только что сказала, — признался я. — Но звучало однозначно убедительно. Приятно тебя слышать. А теперь скажи мне, Лана…
Я попытался сесть и немедленно пожалел об этом. В груди что-то болезненно потянуло. Чего я совсем не ожидал. Мир на секунду поплыл, как будто пространство слегка покачнулось подо мной.
— … что с моей каютой? Последнее, что я помню — я находился в ней. А проснулся здесь. Это нормально?
Лана положила руку мне на плечо. Лёгкое касание, но с профессиональной настойчивостью, не допускающей возражений, — и я без лишних церемоний оказался обратно в горизонтальном положении.
— Это называется «ты потерял сознание», — сообщила она тем же ровным голосом. — В адмиральской каюте. Острая сердечная недостаточность. Артериальное давление было в красной зоне — сто восемьдесят на сто десять, если тебе интересны цифры. Сердечный шунт едва справлялся. Нейросеть мониторинга зафиксировала критические показатели и отправила тревожный сигнал в медсекцию через семь секунд после начала эпизода. Ещё бы пару минут — и мы бы больше не разговаривали.
— И почему ты мне не дала закончить разборку с тёщей? — поинтересовался у неё. — Две же минуты у меня были?
Лана посмотрела на меня долгим взглядом. В нём читалось примерно следующее: Сейчас ты узнаешь и получишь всё, что от меня заслуживаешь. Включая процентные надбавки за предыдущие случаи.
— Алекс, — произнесла она с той особой интонацией, которую я за годы научился распознавать как «начало лекции». — Я тебе сейчас сама устрою разборку. Я ведь тебя предупреждала. Предупреждала чётко, конкретно, с указанием рисков и последствий. У меня даже есть запись в протоколе с твоей электронной подписью…
— Лана, я просто…
— Нет, — отрезала она. Голос остался ровным, но в нём появилась та особая жёсткость, от которой даже у опытных офицеров по привычке выравнивалась осанка. — Сначала говорю я. А ты слушаешь меня. Молча! — рявкнула она.
Молодая медик за её спиной быстро отступила ещё на шаг, явно предпочитая держаться подальше от эпицентра надвигающегося шторма. Она ухватилась за ближайший стеллаж с медицинским оборудованием, с видом разумного, который уже мысленно составляет план эвакуации. Она явно не видела раньше живого адмирала и никогда не являлась свидетелем того, как медик устраивает взбучку адмиралу.
Лана опустила планшет на стойку рядом с капсулой с чётким, почти металлическим звуком и обернулась к ней.
— Кирен, покажи адмиралу результаты биохимического анализа. Все три экрана.
— Да, доктор Эйшвар, — немедленно откликнулась та.
Над капсулой развернулись три голографических проекции — полупрозрачные, голубовато-белые, с тонкими линиями данных и разноцветными маркерами на шкалах.
Я посмотрел на них и честно попытался понять хоть что-нибудь. Графики. Цифры. Красные зоны там, где должны быть зелёные. Какие-то показатели, которые мигали с раздражающей настойчивостью, будто пытаясь докричаться до меня лично.
Я не был врачом. Я сейчас был адмиралом.
— Объясни ему, Кирен, — велела Лана, явно решив, что урок будет эффективнее, если его проведёт кто-то помоложе. Педагогический приём: пусть учит объяснять — лучше запомнит сама.
Медик нервно сглотнула. Расправила плечи, шагнула вперёд и указала на первую проекцию углом сканера.
— Это… это уровень этанола в крови на момент поступления, — начала она, старательно удерживая профессиональный тон. — Два и четыре промилле. Это…
— Это чуть ниже порога тяжёлого отравления, — подхватила Лана. Она прошлась вдоль капсулы, заложив руки за спину — медленно, как преподаватель, ведущий семинар. — При нормальном состоянии здоровья такой показатель был бы просто неприятен. Тошнота, нарушение координации, временные когнитивные провалы. Неприятно, но не смертельно. При твоём — с сердечным шунтом, частично регенерированной миокардиальной тканью и нарушенным метаболизмом — это была игра в рулетку. Без права на проигрыш.
— Понял, — сказал я, а про себя подумал: вот откуда они всё-таки узнали, что мы с вице-адмиралом хлопнули полфляжки перед вылетом. Для смелости, так сказать. Никто не был в курсе этого. Кроме меня и вице-адмирала.
— Нет, ты не понял, — возразила Лана. — Продолжай, Кирен.
Молодой медик перевела указатель на второй экран. Лицо у неё было сосредоточенным — с видом разумного, который решил: раз уж попало на учебный полигон, то хотя бы выступит достойно.
— Здесь показатели печени. Большинство ферментов значительно превышают норму — вот эти столбцы, — она провела пальцем вдоль нескольких столбиков диаграммы. — Это говорит о том, что орган работал в режиме экстремальной нагрузки. При употреблении алкоголя в подобном состоянии…
— При употреблении, — Лана остановилась и посмотрела на меня в упор, — процесс регенерации, который мы запустили после операции, замедляется в два-три раза. Клетки восстанавливаются медленнее, чем разрушаются. Регенерационные наноботы теряют продуктивность — этанол блокирует их ферментативные циклы. Грубо говоря, пока мы с Кирен чиним одну стену, ты аккуратно разбираешь три.
— Эээ, — заметил я.
— Третий экран, — скомандовала Лана.
Кирен с видом разумного, выполняющего не самую приятную обязанность, переключила проекцию. На третьем экране была нейрохимия — узоры из разноцветных графиков, которые, наверное, что-то значили для тех, кто умел их читать, но не я.
— Нейрохимия. Вот здесь, — она обвела пальцем несколько колонок, — видно, что этанол в сочетании с препаратами послеоперационного курса даёт интерференцию. Они взаимодействуют на уровне рецепторов. Часть препаратов просто перестаёт работать — молекулы конкурируют за связывание, и нейромедиаторный баланс сдвигается. Сердечный шунт в таком состоянии получает искажённые управляющие сигналы и начинает…
— Начинает «барахлить», — закончила за неё Лана. — Это неофициальный, но точный медицинский термин для ситуации, когда имплант, поддерживающий ритмичную работу сердца, начинает давать ложные импульсы. Шунт синхронизируется с нейрохимическим фоном — и когда этот фон искажён, он транслирует ошибку прямо в миокард. Сердце либо бьётся слишком часто, либо пропускает удары. В твоём случае — второй вариант. Асистолические паузы продолжительностью до двух секунд. Три таких паузы за шестнадцать минут.
Какие какие? Хотел уточнить у неё, но посмотрел на третий экран. Потом на Лану. Потом снова на экран. И понял, не стоит это делать.
— Ладно, — сказал я. — Ладно. Я понял. Алкоголь — зло. Бухать больше не стану.
— Ничего ты не понял, — повторила она с железным спокойствием разумного, который это говорит уже не в первый раз и знает, что, вероятно, скажет снова. — Но, кажется, начинаешь понимать.
Она взяла планшет обратно и сделала несколько пометок — быстро, с привычной точностью. На мгновение я поймал себя на том, что просто смотрю на неё. Лана умела быть сосредоточенной так, что это само по себе становилось своего рода аргументом.
— Алкоголь, Алекс, — произнесла она тише, уже без нажима, — это не просто «плохая привычка» в твоём случае. Это прямой и непосредственный риск смерти. Не метафорической. Реальной. Ты сейчас находишься в состоянии, при котором одна порция и твой вечер может закончиться тем, что утром тебя не найдут живым. И при этом — ты помнишь, что ты пообещал детям?
В помещении стало тише. Кирен за стеллажом, кажется, перестала дышать.
— Помню, — сказал в ответ.
— Хорошо, что помнишь, — ответила Лана сухо. — Кирен, зафиксируй в протоколе: пациент ознакомлен с рисками и дал устное подтверждение понимания.
— Зафиксировано, — тихо откликнулась медик.
Я попытался сесть снова — на этот раз медленнее, опираясь на локоть. Лана не остановила меня. Только стояла и наблюдала, как наблюдают за экспериментом, результат которого уже известен, но протокол требует дождаться финала.
Мир немного покачнулся, но я устоял.
— А мне вот интересно, — сказал я, когда пространство вернулось в привычное положение, — как там моя каюта поживает?
— Твоя каюта в полном порядке, — хмуро ответила Лана. — В отличие от тебя.
— И ещё один вопрос.
— Нет.
— Лана?
— Нет, Алекс. Всё остальное — потом. Сначала ты отдыхаешь, лечишься по расписанию и не делаешь резких движений — ни физических, ни каких-то других.
— Куда делась тёща? Я с ней не закончил!
Лана посмотрела на меня с выражением разумного существа, которое знает ответ, не уверена, что стоит его давать, и уже мысленно просчитывает последствия обоих решений.
— Кирен, — произнесла она, — принеси адмиралу воды и приготовь плановый комплекс препаратов. Третий послеоперационный курс, с коррекцией на показатели сегодняшнего утра.
— Да, доктор Эйшвар! — медик исчезла за перегородкой с облегчением разумного, которому дали уважительный повод выйти из помещения. Шаги у неё были лёгкими и быстрыми — явно торопилась.
Лана подождала, пока они затихнут за поворотом коридора. Потом повернулась ко мне.
— Даже не думай об этом. Поверь — я не допущу! — голос у неё стал чуть тише, когда мы остались без свидетелей. — О состоянии твоей каюты и о том, где именно на корабле находится твоя тёща, тебе никто не расскажет. Потому что я ещё не решила, когда именно тебе это сообщить, чтобы ты не схватил повторный приступ прямо здесь. Это мой приказ, подтверждённый самим императором. Можешь попробовать его оспорить, если тебе нечего больше делать.
Я посмотрел на неё.
— Что, всё настолько плохо?
Лана чуть приподняла бровь — один из немногих жестов, которые она себе позволяла.
— Всё настолько… специфично, — ответила она наконец, взвесив слово. — Ты всё узнаешь. Позже. А пока — лежи и молчи.
Наступила тишина, продлившаяся несколько секунд.
Где-то за бортом корабля давно находилось гиперпространство, и скоро мы из него выйдем…