Качка в эту ночь не унималась — «Длань Короля», флагманский галеон с золочёным грифоном на корме, валился с волны на волну, и каждый такой провал отзывался в животе у лорда-командора Адельберта фон Грайфенхорста тоской, какую он за тридцать лет на суше так и не научился перебарывать.
Море он ненавидел всем существом. Двадцать с лишним лет он водил тяжёлую конницу Дома Железного Кулака, чувствовал под собой круп боевого жеребца, как чувствуют собственную ногу, и знал, что земля под копытами всегда там, куда её положили предки. А тут вокруг плескалась чёрная и чужая вода, которая шевелилась под килем по собственной воле и плевать хотела на штандарты, грамоты и королевскую печать. Командор сидел за привинченным к полу столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел на карту пролива так, будто хотел прожечь в ней дыру взглядом. Свеча в медном стакане кренилась вместе с кораблём и отбрасывала на переборки качающиеся тени.
Он был большой человек — широкий в кости, с тяжёлой нижней челюстью, поросшей седой щетиной, и лбом, изрезанным двумя глубокими складками, что не разглаживались ни во сне, ни в гневе. Левую бровь надвое рассекал старый шрам — память о валь-ардорском копье под Спорными Холмами, ещё в молодости. Руки у него были крупные, привычные к рукояти меча и к узде, и совсем не привычные к перу, какое он сейчас вертел в пальцах, не зная, куда его деть.
В дверь каюты стукнули три раза.
— Входи, — бросил командор, не поднимая головы.
Дверь отошла, впустив солёный сквозняк и человека в тёмном дорожном плаще, мокром по подолу. Лицо у вошедшего было невзрачное, какое забываешь и одет он был так, как одеваются те, кому по роду занятий нужно растворяться в любой толпе. Связной. Тот самый, кого три дня назад спустили с борта в рыбацкую скорлупку и отправили на Железный остров плести свою тонкую паутину.
— Господин лорд-командор, — выговорил он, поклонившись низко и торопливо, и с плаща его на доски натекла лужица. — С Иль-Ферро вести.
Адельберт наконец оторвался от карты. Молча указал перстнем на табурет напротив. Связной остался стоять и мял в руках край плаща.
— Говори. И не криви, как уж на сковороде. Я по лицу твоему вижу, что добрых вестей ты мне не привёз.
— Оружия не будет, господин, — сглотнув, ответил человек, инстинктивно вжимая голову в плечи. — Того самого, что островитяне куют против Морского Владыки. Мы подобрались к кузнецу, как было велено. Сулили золото, двести золотом за один лишь образец и лодку на материк в придачу, но он даже торговаться не стал — смерил брезгливым взглядом и отказал.
— Двести золотом, — устало отозвался командор, откладывая перо в сторону. — За такие деньги иной барон родную мать в трюм продаст и сдачи попросит. А этот кузнец, стало быть, нет.
— Не из таких он по всей видимости, господин, к своим привязан крепче золота, — торопливо облизнув губы, продолжил связной. — Двое наших стояли на углу — практики, восьмой да девятой ступени, обоих с самого Соль-Арка везли для такого дела. Думали взять мастера силой, коли деньги не возьмёт. Только Гильдия его прикрыла. Откуда ни возьмись — охотник по крышам, быстрый как ветер. Девятого нашего он скрутил живьём и поволок в Цитадель, восьмой ушёл, да я с ним связь потерял. Маркус, тот что с кузнецом беседу вел ушел, да его потом схватили. А меня самого едва вынесло. По переулкам уходил, под чужой личиной. Из всей закладки только я и остался, господин. Прочих похватали видно.
Адельберт надолго замолчал. Корабль тяжело повело на очередной волне, заставив тень от свечи метнуться по переборке.
— Скверно, — ровно выговорил он, не выказывая злости. — Но за то, что живым дошёл и доложил, — благодарю. Иной на твоём месте сгинул бы и весточки не подал. Это я ценю.
Связной отвесил поклон, однако остался на месте, что сразу приметил командор.
— Что ещё? Выкладывай всё. Недосказанное на войне горше любой правды.
— Есть ещё одно, господин… — переступив с ноги на ногу, человек понизил голос, хоть в каюте, кроме них, никого не было. — Пока я по острову прятался, у портовых да у кабацких болтунов кое-что выловил. Те шептались, что у Гильдии под горой есть древняя защита, о которой говорить вслух боятся. Будто бы в самом нутре вулкана сидит запертая сила, и Гильдия, коли припрёт, может её спустить с цепи единым выбросом. Ци такой плотности, что способна прожечь любой рунный кожух. И если наши корабли подойдут слишком близко, выброс накроет флотилию подчистую.
В каюте воцарилась тишина.
Адельберт откинулся на спинку кресла, потирая ладонью щетину. Это меняло очень многое.
— Вот, значит, как, — пробормотал он, еще больше хмуря лоб. — Выходит, остров — это котёл, под которым разожгли ад нижнего мира.
— За что купил, за то продаю, господин, — торопливо вставил связной. — Может, и врут портовые. Языками-то они чесать горазды. Да только среди портовых старики есть, что в Цитадель ходили, и предков имели, ведающих тайны.
— Хм. Может, и врут. — Командор смерил его тяжёлым взглядом. — Да только как ты доложил, говорят они об этом шепотом и боятся. По опыту сужу, о пустом говорят обычно со смехом, а если говорят тихо и шепчутся, значит вероятно так и есть. — Он махнул рукой. — Ступай. Обсушись и поешь, а как понадобишься позову.
Связной выскользнул в коридор, оставив командора наедине с раскинутой картой и подкатывающей тошнотой.
Мужчина провёл пальцем по проливу. Сорок вымпелов под золотым грифоном, бóльшая часть — торговые посудины, обшитые рунными пластинами и набитые солдатами Железного Кулака. Восемнадцать настоящих боевых, и среди них — три, чьи трюмы хранили то, ради чего все затевалось. Секретное королевское оружие. Гарпуны с сердечниками из звёздного железа, способные, как клялись придворные алхимики магистра Корнелиуса, пробить шкуру даже Владыки Глубин. Клялись. А вероятность называли — две трети. Две из трёх. На суше Адельберт за такие шансы помолился бы и пошёл в атаку не задумываясь. Здесь же, где одна промашка топила тысячи, две трети звучали как насмешка.
Вдобавок сам зверь держался на той стороне пролива, куда ближе к острову, чем к флагману. А это значило, что Иль-Ферро, у которого нашёлся-таки кузнец с правильным железом, мог взять Владыку первым, причём ещё до полудня. И если островитяне вырвут из туши то самое ядро — «Слезу Океана», ради которой угасающий король поставил на кон всё королевство, — тогда весь поход и вся пролитая кровь обратятся в дым. Умирающий лев на троне такой неудачи не простит.
Напасть на остров сию минуту он не мог из-за таящейся под горой угрозы. Стоять и ждать — значило отдать ядро врагу. Любой ход вёл в пропасть, и выбирать приходилось лишь, в какую именно.
Тяжело поднявшись и придержавшись за стол, когда палуба ушла из-под ног, Адельберт накинул плащ с грифоном и вышел из каюты.
В тёмном коридоре у трапа маячил вестовой — бледный от недосыпа мальчишка.
— Советников. Всех. Ко мне в кают-компанию. Сей же час, — велел командор своим тихим, но непререкаемым тоном, заставившим юношу сорваться с места ещё до окончания фразы.
К тому часу, как все собрались, командор успел разложить перед ними и весть о неудаче связного, и весть о спящем под горой котле, ничего не утаив. Он не любил держать своих людей в полузнании — наслушался в молодости, к чему приводят командиры, что играют с подчинёнными втёмную.
Теперь они сидели вокруг длинного стола в кают-компании — пятеро, не считая его самого, — и думали. Лампа под потолком раскачивалась, и лица их то выступали из полумрака, то снова в него уходили.
Первым не выдержал магистр Эрхард — сухой и желчный человек в чёрном, королевский интендант, приставленный к флоту следить за казной и провиантом и потому почитавший себя вправе судить обо всём.
— Я скажу то, что прочие проглотят из вежливости, — проскрипел он, постукивая костяшкой по столу. — Затея эта с самого начала была безрассудством. Мы шли сюда, зная, что Владыка поднялся. Шли в логово, где у каждого второго в жилах течёт огонь, на посудинах, что от доброго шторма расходятся по швам. Понадеялись на счастливый случай — а случай, как всегда, повернулся к нам спиной.
— Это было не безрассудство, магистр, а необходимость, — отозвался Адельберт, и не повысил голоса, но в комнате стало тише. — Король стар. У короля нет двух лет на то, чтоб мы выстроили настоящий флот и обучили настоящих мореходов. У него есть месяцы, а может, и недели. Окно открылось сейчас — Владыка всплыл сейчас. Захлопнется — другого не будет ни при этом короле, ни, может статься, при нас с вами вовсе. — Он обвёл их тяжёлым взглядом из-под рассечённой брови. — Так что прибереги своё «я же говорил» для тех, кто вернётся живым и пожелает слушать, а мне нужны конкретные ходы. Я хочу слышать, что мы можем сделать — давайте, каждый по очереди.
Желчный интендант поджал губы и умолк.
Подал голос капитан Гесслер. Это был кряжистый наёмник с каменным лицом, единственный за столом, кто и впрямь смыслил в морском деле, потому его и наняли за тройное жалованье.
— Диверсия, господин, — сказал он по-солдатски. — У них в гавани корабли стоят кучно. Снарядить десяток отчаянных голов на смоляных лодках, дать им зажигательной смеси и крючьев, потом пустить тихо ночью. Спалить им флот у причалов. А большую нашу часть тем временем отвести из-под удара. Покуда они со своим пожаром возиться будут, мы зверя перехватим и сами целы останемся.
— Складно, — кивнул командор. — Да только одно слово ты сам и сказал — «ночью». А до ночи ещё полдня с лишком. И эти полдня Иль-Ферро терять не будет. Они нынче же, по свету, попробуют достать Владыку — пока он у их берега и не ушёл под наши паруса. К ночи может статься, что зверь убит, ядро в их сундуке и жечь нам останется одно своё горе. Диверсия хороша, да поздно поспевает.
Гесслер хмыкнул и развёл руками, признавая правоту.
Следующим заговорил полковник Лотар — тот, что командовал тремя сотнями латников Железного Кулака, томившихся в душных трюмах. Человек прямой, в железе чувствовавший себя куда вольготнее, чем на воде.
— Тогда высадка, господин. Быстрая и дерзкая. Подойти под прикрытием на малых судах, выбросить людей на берег у Ржавых Деревень, где гарнизона нет, и ударить изнутри. Перерезать тропы, поджечь склады, посеять смуту. Остров крепок, пока един. А запусти ему червя под рёбра — затрясётся весь.
— И сколько твоих латников доплывёт до берега, Лотар? — Адельберт подался вперёд, упёршись кулаками в столешницу. — Связной нынче своими глазами видел, как один-единственный охотник скрутил нашего практика девятой ступени голыми руками да поволок, как кутёнка. Один. А их там — целая Гильдия. Это я не говорю уже про их древнюю защиту о которой связной говорил. Думаешь, они слепы? Они каждое движение наших килей считают, как ростовщик медяки. Едва твои лодки отвалят от борта — их накроют прежде, чем половина вёсел воды коснётся. Высадим мы не войско, а покойников.
Полковник насупился, но спорить не стал.
— Приманка, — негромко произнёс штурман Бранд, человек молчаливый, с обветренным лицом и глазами, вечно прищуренными. — Зверь голоден после спячки. Уведём его. Пустим судно с китовым жиром да живой рыбой в трюмах, со снастями, что бьют по воде, как раненая туша. Поведём его от острова, в открытое море, подальше от их гарпунов и защитной магии. А там, на просторе, где никто не мешает, всем флотом и возьмём.
Командор задумался над этим дольше, чем над прочим. Постучал пальцем по широкому синему пятну за проливом на карте.
— Вот это, Бранд, уже ближе к делу, — проговорил он медленно. — В этом есть здравое зерно. Увести зверя — значит вырвать его из их рук, не пролив своей крови на их берегу. Одно меня держит. — Он поднял палец. — Коли приманка сработает и зверь пойдёт за нами, а взять мы его не сумеем — а две трети шанса, господа, это это игра в кости, тогда разъярённая туша окажется посреди нашей же флотилии. И разнесёт половину вымпелов прежде, чем мы успеем развернуть гарпуны. Чтоб этого избежать, надо стоять не кучей, а врозь, рассыпавшись по морю широко, тактически. А такое построение — дело долгое. Покуда мы расставим сорок посудин как должно, и день минует, и зверя у нас под носом уведут.
Бранд молча наклонил голову — он не привык настаивать.
В наступившей тишине желчный Эрхард не утерпел снова:
— Стало быть, всё негоже. Диверсия — не время, высадка губительна, приманка медлительна. Так что же, господа стратеги, сидеть и ждать у моря погоды?
— Хуже того, что мы сейчас можем сделать, — это именно ждать, магистр, — ровно сказал Адельберт. — Промедление здесь худшая смерть из возможных. Затем я вас всех и позвал.
И тут с дальнего конца стола, где до сих пор молчал самый младший из них, раздался голос — звонкий с той дерзостью, какую дают человеку молодость да знатная кровь, не разбавленные пока поражениями.
— Дозвольте, господин лорд-командор.
Адельберт перевёл на него взгляд без особой охоты. Альбрехт фон Зольден. Двадцати двух лет, сын одного из столпов Дома Золотой Руки, посланный к флоту учеником придворных рунознатцев — а на деле, как полагал командор, затем, чтобы знатный папаша мог после хвастать, что и его кровинка ходила бить Владыку Глубин. Тонкое лицо, холёные руки, никогда не державшие ничего тяжелее пера да рунного резца. Адельберт за всю кампанию не ждал от него ничего, кроме изящных манер да помех под ногами.
— Говори, коли есть что, — буркнул он.
Юнец не стушевался. Придвинул к себе карту, обмакнул палец в пролитую на стол каплю вина и принялся чертить быстро, и движения выдавали в нём человека, что и впрямь знал своё ремесло.
— Каждый наш корабль несёт защитный рунный кожух. Поодиночке — слабый, верно. Такой выброс, о каком донёс лазутчик, ни один из них в одиночку не переживёт, рассыплется кожух, как лёд под кувалдой. — Он провёл линию, соединяя нарисованные точки. — Но руны, господа, тем и хитры, что складываются. Свяжите контуры между собою в верном порядке, плотным строем, борт к борту, по выверенной фигуре, — и отдельные кожухи сольются в один. В большой щит на всю флотилию. То, что раздавит одну посудину, такой щит примет на себя и устоит. И вот что важно. — Альбрехт поднял испачканный вином палец. — Такая древняя махина под горой не бьёт раз за разом, как лучник из колчана. Это единый выброс — выдох. Зарядить его наново — дело не быстрое. Стало быть, нам надо пережить один-единственный удар. Выстоять под ним — и руки у нас развязаны. Котёл пуст, крышка сорвана, а остров гол. Тогда хоть высаживайся, хоть жги, хоть зверя бери — нам никто не помеха.
За столом зашевелились. Гесслер подался вперёд, прищурившись. Бранд медленно поднял голову.
— И что ты предлагаешь? — спросил Адельберт, и в голосе впервые дрогнуло что-то, кроме усталости.
— Выстроить корабельную амальгаму как можно скорее, господин. Не ждать ночи, не плести приманок. Связать флот в единый контур, а потом самим же и спровоцировать их на удар — подойти к черте, заставить Гильдию спустить свою силу с цепи нынче же, пока мы готовы её принять. Они наверняка думают, что выброс — их последний козырь, так сказать погибельная карта для всякого, кто сунется. А мы обратим эту карту против них. Примем удар и заберём всё.
Командор долго смотрел на юнца через стол. Лампа качнулась, и тень от неё проползла по гладкому и дерзкому лицу.
— Знаешь, фон Зольден, — проговорил наконец Адельберт, и на его лице залегла усмешка. — Когда мне тебя приставили, я грешным делом решил, что прислали хлыща для красоты да ради отцовских заслуг. Чтоб после при дворе было кому пыль в глаза пустить — мол, и наш Альбрехт зверя бил. — Он качнул головой. — Удивил ты меня, парень. Каюсь, недооценил.
Юнец чуть склонил голову, но щёки его всё же тронул румянец.
— Скажи мне одно, — продолжил командор, и усмешка с его лица сошла, уступив место прежней тяжести. — Это наверняка сработает? Щит выдержит?
Альбрехт ответил не сразу — и тем понравился Адельберту ещё больше, потому что юнцы, не знающие сомнений, обыкновенно врут.
— Когда дело касается рун, господин лорд-командор, наверняка не скажет никто, — выговорил он твёрдо. — Мы не знаем, какова сила их контура под горой. Может, мой щит примет удар и устоит. А может, треснет и тогда нас всех развеет по проливу пеплом. Честно — не поручусь. — Он поднял глаза, и в них была холодная ясность. — Только выбора-то у нас нет. Чтоб развязать руки, надо принять удар, а чтоб принять удар, надо рискнуть. Иного пути я не вижу, да и никто за этим столом, сдаётся мне тоже.
Командор обвёл взглядом своих советников. Эрхард сидел, поджав губы и мрачно глядел перед собой. Полковник Лотар хмурился, видно переваривал сказанное. А вот Гесслер и Бранд, два старых морских пса, глядели на юнца с угрюмым воодушевлением.
Внутри Адельберта всё противилось. Тридцать лет командования конницей научили его не ставить тысячи жизней на чертёж, наспех выведенный вином на столе. Любая осечка с рунами грозила флоту полным уничтожением.
Но король оказал ему великую честь — доверил поход, от которого зависела его жизнь и судьба всей Альдории. А ни одно сражение, стоящее того, чтоб его помнили, ещё не было выиграно без риска. На суше или на воде — это оставалось неизменным. Кто хочет верную победу, тот пусть сидит дома и считает медяки, как магистр Эрхард.
Адельберт фон Грайфенхорст выпрямился во весь свой немалый рост, и плечи его заслонили качающийся свет лампы.
— Согласен, — коротко ответил он. — Строим амальгаму. Фон Зольден отвечает за чертёж. Бранд рассчитывает фигуру, Гесслер расставляет вымпелы. Лотар готовит людей к высадке сразу после удара. — Он упёрся костяшками в карту пролива. — Времени нет. Выполнять.
До полудня оставалось всё меньше времени. Я безостановочно гнал работу. Третий болт лежал на тряпице, и я покрывал его кромку льдом. Тонкая нить Инь ложилась ровно, пряча прослойку кварца под прозрачный панцирь. Запас в Нижнем Котле ополовинился, виски ломило от холода. Но поток прерывать было нельзя — малейшая трещина в корке приведёт к детонации снаряда в полёте.
За спиной у горна стучал молот Эйры.
Она вела четвёртый болт хорошо, но вдруг принялась командовать резко и отрывисто, в манере армейского десятника.
— Ниже. Ещё ниже бери, не по верху колоти. Поворот. Держи, держи угол, не уводи. Меха — тише, тебе сказано тише, не печь топим, великан
Ульф у наковальни послушно орудовал кувалдой, с готовностью ловя каждое её слово. В голосе Эйры звучала не злость, а тщательно скрываемое волнение. Она до смерти боялась испортить работу, о которой мечтала последние пять лет, и прятала свой страх за резкими командами. Я ничего не сказал. Поправлять её сейчас — значило отнять у неё этот болт, а я ей его отдал. Пусть кует, как чувствует.
Закончил последний сегмент, накрыл корку тряпицей. Затем вывел амальгаму и влил в неё Ци. Развернул «Зрение Творца» вдоль изделия и поймал системную строку.
[Пробойник Глубин. Образец № 3. Качество: 98 %. Совместимость контура: 97 %. Запечатывание: стабильно.]
Девяносто восемь. Хороший вышел болт.
Я отложил его в короб и обернулся.
Эйра как раз доводила закалку. Сунула раскалённую форму в масло, придержала клещами, отсчитывая про себя, и металл осел в зерно ровно. Она выпрямилась, отёрла лоб ладонью, размазав по виску угольную полосу, и постояла так секунду, глядя на заготовку.
Потом бросила взгляд на меня. Потом на Ульфа.
Её лицо вдруг переменилось, потеряв жёсткость.
— Ульф, — выговорила она тихо, и в голосе уже не осталось ни одной железной нотки. — Я не перегнула? Я с тобой… резко. Ты ведь не мой молотобоец, я не вправе так на тебя гавкать.
Великан опустил кувалду, вытер ладони о штаны и улыбнулся ей широко, без обиды.
— Эйра строгая, — пророкотал он, будто сообщал ей приятную новость. — Очень строгая. Но Ульф не сердится. Строгий мастер — хороший мастер.
Она неуверенно кивнула, а затем опустилась на табурет у верстака и глухо проговорила, спрятав лицо в ладонях:
— Плохо вышло. Хуже, чем у тебя. Я видела твою форму, Кай, она ровная и дышит, а у меня — кривобокая. Угол повело на третьем прогреве, я почувствовала и не выправила, не смогла.
Я подошёл к её болту, что остывал в песке, и склонился над ним. Развернул восприятие.
[Пробойник Глубин. Образец № 4. Качество: 93 %. Дефект: незначительная асимметрия грани, неравномерность зерна в средней трети.]
Девяносто три. Я увидел и кривизну, о которой она говорила, и пару мест, где зерно легло чуть рыхлее, чем стоило, и тот самый увод на третьем нагреве, чётко отпечатавшийся в структуре металла.
— Эйра, — сказал я. — Хочешь честно? Покажу, где и что можно было сделать иначе.
— Сейчас-то зачем? — с досадой отозвалась она. — Болт закалён, отпуск сделан, готов. Раньше надо было говорить, в работе. Теперь твои «иначе» — что мёртвому припарка.
— Вот сейчас как раз самый срок, — я присел на корточки рядом. — Скажи я тебе в процессе, ты бы поправила механически. Теперь болт готов, исправить его нельзя, и ты воспримешь мои слова как урок. В следующий раз рука сама сделает верно, опираясь на этот опыт.
Обдумав сказанное, она неуверенно согласилась:
— Хочу услышать.
И я показал мягко, где она передержала в горне и оттого зерно пошло крупнее, где стоило развернуть заготовку раньше, чтобы грань села симметрично, где флюс надо было подкинуть второй щепотью, а она поскупилась. Эйра слушала, не отрывая глаз от металла, иногда повторяя в воздухе движение пальцами. Выслушав меня, она едва слышно пробормотала слова благодарности.
И тут же, словно вспомнив, повернулась к великану.
— Ульф. Прости меня. Я обычно молотобойца уважаю, не лаюсь так в работе, это последнее дело — на того гавкать, кто тебе металл держит. Просто я… — Она запнулась. — Я слишком сильно нервничаю.
Ульф отставил кувалду, шагнул к ней и осторожно обнял обеими руками.
— Эйра волнуется, — пробасил он ей в макушку. — Эйра хочет быть хорошим кузнецом. Ульф видит. Ульф не злится.
Она застыла у него в руках, не шевелясь, и по лицу её я прочёл, что к такому она не привыкла вовсе — что её, может вот так никогда и не обнимали. Руки у неё висели, не зная, куда деться.
Я усмехнулся про себя. Картина вышла трогательная и смешная разом — великан, тискающий ощетинившуюся островитянку, которая не понимает, обижаться ей или таять.
И в этот самый миг ударило что- то большое и страшное. Небо над двором беззвучно треснуло ослепительной вспышкой, такой, что свет пробил даже сквозь сомкнутые веки и отпечатался под ними, а уже следом накатил всеобъемлющий гул, от которого заходили ходуном стены Цитадели и с навеса посыпалась чёрная пыль. Меня швырнуло на колени, я успел только подхватить Эйру за плечо и завалить нас обоих под верстак. Ульф рухнул рядом, накрыв собой и её, и меня широкой рукой.
— Что это⁈ — вскрикнула Эйра, голос потонул в реве.
Земля под двором ходила волнами, как палуба в шторм, плиты скрипели и тёрлись краями, бочка с водой опрокинулась и покатилась, расплёскивая по полу. Я вжался спиной в каменную тумбу, держал Эйру и ждал. Когда не понимаешь, что происходит, и ничего сделать не можешь, остаётся одно — переждать и не сдохнуть в первую секунду.
Тряска тянулась мучительно долго, наполняя нутро тем же гудением, что стояло в воздухе.
Внезапно она прекратилась, сменившись давящей тишиной и разлитой в пространстве тяжестью, от которой по телу пробежал озноб. Я кое-как поднялся, держась за тумбу. На темя давило, а лёгкие при каждом вдохе цепляли что-то чужеродное — плотную Ци висящую в воздухе обрывками, словно где-то наверху лопнул огромный сосуд и брызги его осели на всём вокруг.
— Кай! — Эйра выбралась из-под Ульфа, бледная, цепляясь за мою руку. — Что это было? Я… я отродясь такого не видела. Что это⁈
— Не знаю, — хрипло выдавил я. — Но это не само вышло. Слишком ровно ударило, слишком разом. Будто кто-то спустил с цепи разом всё, что годами копил.
Мы оба задрали головы к узкому квадрату неба над двором, и там в сером дыму острова что-то переливалось и ползло — живое сияние, как разлитая по воде нефть под солнцем, дрожащее всеми оттенками огня и холода. Оно медленно сворачивалось и таяло, оставляя за собой ту самую гудящую наэлектризованность.
Ульф поднялся следом, и лицо у него было детское и перепуганное.
А Пых сходил с ума.
Зверёк сорвался у него с плеча с пронзительным писком от которого закладывало уши. Он заметался по кузне огненной кляксой, прыгал с верстака на стропило, со стропила на наковальню, обратно, искры сыпались с него снопами, и в этом писке мне почудилось отчаяние, будто он силился что-то прокричать и не мог, не было у него слов.
— Пых! Пых, тихо! — Ульф ловил его огромными ладонями, но зверёк проскальзывал между пальцев и снова кидался метаться, не слыша, не видя никого. — Пых, не бойся, Ульф тут…
Зверёк его не слушал.
Я не стал тратить время. Метнулся к остывшему болту Эйры, выхватил его из песка. Отпуск делать уже некогда, к чёрту отпуск — разом наносить прослойку кварца, заряжать, запечатывать. Что бы ни случилось там, наверху, оно гнало меня сильнее любых сроков.
Я заканчивал четвёртый болт на чистом упрямстве. Растёр в крупный песок кварц, замешал с «кровенцем» — едкий пар защипал глаза, наложил пасту послойно, на масляную подложку, как придумала сама Эйра, и принялся намораживать сверху ледяную корку. Запас Инь скрёб по дну, ладони сводило, но я выжимал из себя последнее. Затем приступил к нанесению рун. Осталось нанести последнюю.
Эйра сидела на табурете, привалившись к стене, и всё никак не могла прийти в себя. Пальцы у неё подрагивали.
— Кай, — выговорила она наконец. — А если это он? Сольфар. Если зверь проснулся и это его силу мы видели?
— Не похоже, — я не отрывался от работы, ведя руны по льду. — Зверь бы давил, я бы почуял это нутром, как в каверне. А этот удар казался сухим и рукотворным.
Она хотела что-то ответить, но не успела.
В ворота двора влетел мастер Октавио, едва не цепляясь полой халата за створку, и за ним ввалилось ещё несколько человек, гвардейцы и кто-то в серых одеждах Цитадели. А следом, тяжело опираясь на руку секретаря, вошёл сам Иль-Примо.
Оба выглядели совершенно потерянными, а старый грандмастер казался бледнее обычного — впервые за всё время нашего знакомства я заметил мелкую дрожь в его руках.
— Готово оружие? — сорвавшимся голосом выдохнул Октавио.
— Последний штрих на четвёртом, — сказал я, не поднимая ладони руны. — Сейчас вольётся Ци и всё. Скажите лучше, что это был за взрыв. Полнеба разворотило.
Иль-Примо качнул головой, и в горле у него что-то сухо щёлкнуло, прежде чем он заговорил.
— Не в небе, кузнец, — он говорил тихо, явно с трудом подбирая слова. — Это мы. Нам пришлось спустить защитный контур острова. Древний. Тот, что копили под горой. Альдорийские корабли вдруг пошли на сближение всей громадой прямо на нас, и мы ударили на упреждение — единым выбросом, чтобы стереть их флот разом. — Он сглотнул. — Удар не сработал. Как должно — не сработал. Сожгли мы лишь горстку вымпелов, а прочие… прочие выстояли. Заслонились будто. А силы на второй выброс уже нет, она вся ушла в этот один. И теперь они идут. Идут в бой, как ни в чём не бывало. Война началась, кузнец. И посреди этой войны будет война за Левиафана.
Я медленно выпрямился, оставив болт на верстаке, и уставился на него во все глаза. По спине пополз холодок. Но я смотрел на старика и видел — это ещё не всё. Лицо его говорило о чём-то худшем, что он держал на самом дне.
— Это не всё, — сказал я. — Что ещё мне нужно знать? Договаривайте.
Иль-Примо прикрыл на миг глаза. И когда заговорил, голос превратился в шёпот.
— Нужно, да. — Он перевёл дыхание. — Тот выброс… он встряхнул всю гору. И разбудил то, что под ней спит. Зверь в недрах пробудился окончательно, кузнец. Он бьётся в камне и пробивает себе путь наверх. Мы слышим его сквозь скалу. — Старик поднял на меня глаза, и в них стояло то, чего я не ждал увидеть у человека такой силы — неприкрытый страх. — Его надо усыпить любой ценой. Теперь это не просьба совета, не торг, а огромная нужда. Нужно оружие, какое погрузит его обратно в сон. И нужно скоро.
Я опустил взгляд на четвёртый болт, лежащий передо мной.
— Дайте закончить, — сказал я. — Вольётся амальгама и партия готова. После поговорим.
— Подождём, — кивнул Иль-Примо, и все они застыли и стали ждать, пока я доделаю работу.
Я сел обратно на табурет. Внутри всё клокотало от услышанного — корабли, выброс, проснувшийся в горе Сольфар, — но руки я заставил успокоиться, потому что трясущимися руками в амальгаму Ци не вливают. Потянулся к остаткам резерва, нащупал русла рунного контура и повёл по ним силу. Контур налился и засветился ровно.
[Пробойник Глубин. Образец № 4. Запечатывание завершено. Совместимость контура: 95 %. Партия укомплектована: 4/4.]
Готово.
Я положил болт на тряпицу, рядом с тремя остальными. Четыре снаряда лежали в ряд, тускло отсвечивая ледяными корками.
Октавио шагнул к верстаку, склонился над коробом, оглядел изделия быстрым взглядом и принялся бережно укладывать их одно за другим.
— Времени нет, — бросил он, не глядя на меня. — Расчёт с тобой проведёт магистр Вальмонте, после.
Иль-Примо подошёл ближе. Встал напротив.
— Кузнец, — повторил он. — Оружие, чтобы усыпить зверя. Один день. Больше нет. Не сделаешь — острову конец.
— А если не выйдет? — Я смотрел ему в глаза. — Усыпить тяжелее, чем убить. Намного. Убить — это пробить да рассеять. А усыпить — это попасть в нужные узлы, погасить волю, не оборвав жизнь. Я могу не успеть. Могу не суметь вовсе. Куда вернее было бы убить.
— Нельзя лишить Иль-Ферро силы Кальцифер-Тхуна! — с отчаянием выкрикнул старик, стискивая кулаки. — Ты не понимаешь, кузнец. Не понимаешь, на чём всё стоит.
Он перевёл дыхание и заговорил тише, но не менее настойчиво:
— Если ты выкуешь такое оружие — Гильдия не поскупится. Проси что хочешь. Золото, материалы, мастерскую, защиту, имя в наших книгах — всё, чего ни пожелаешь, будет твоё. Только сделай.
Я молча обдумывал услышанное. В голове крутилось разом всё — и проснувшийся в скале зверь и корабли в проливе, и Торн где-то в горах, и цена, которую запросить, и то, можно ли вообще усыпить бога молотом и руной за один день.
— Мне нужно всё обдумать, — сказал я наконец.
Иль-Примо кивнул. Он задержал на мне долгий уставший взгляд обречённого человека и тихо добавил:
— Спасибо, кузнец. За эти болты. И да будут к нам милостивы Духи, чтобы они сработали.