К тьме он привык ещё мальчишкой.

Все ушло, оставив одну глухую тягу, похожую на подземную воду, что катит камни и не спрашивает их согласия. Он шёл туда, куда тянуло, и делал то, что велела эта тяга.

Изредка, где-то под этой волной, проскальзывали отголоски-картинки:

Холодный камень под спиной и чернота. В его деревне на южном склоне Глубоких Руд так делали испокон веков: каждого мальчишку в двенадцать уводили вниз и оставляли одного на три месяца. Так пробуждали то, что спит в крови у всякого, кто рождён под горой — зрение, которому не нужен свет. На сороковую ночь чернота вдруг переставала быть чернотой. Проступали очертания. Он впервые увидел во тьме собственные руки.

Но теперь среди этих отголосков серых очертаний дрожало едва заметное: «я».

Я… что я делаю? Почему не могу остановиться?

Голосок бился где-то на дне и тонул, не успевая оформиться. Его придавливало, и он гас.

А наверху тело уже донеслось до пещеры на той скорости, какую человеческие ноги выдержать не должны. До того места, куда так невыносимо хотелось попасть, что сводило кости.

Теперь оно стояло здесь. Торн или то, чем он стал.

Дыхание выходило с шипением, будто из трещины в породе сочились серные испарения. Тело время от времени дёргалось вбок, словно у заведённого механизма сорвало шестерню. Пепельные волосы слиплись от пота. Серебристо-серые глаза, всегда видевшие во мраке, теперь светились мутнее, с масляным налётом по краям радужки.

Пещера встретила багровым сумраком и утробным гулом. Восемь обелисков кольцом. Шесть стояли холодными, со сколотыми бороздами, а два последних ещё пели — от них к огромной туше в дальнем конце каверны тянулись тонкие нити силы, прошивая чешую и кость.

Туша дышала. Каждый вдох разрежал воздух, а каждый выдох выкатывал жёлтую волну пара.

Торн повернул голову рывком и оглядел тот обелиск, к которому ещё недавно был прикован. Каменный алтарь под грудью спящего. Место, где в него вошло нечто куда древнее и могущественнее его самого.

Сбить два оставшихся столба, а потом лечь на холодный камень и отдать ту тёплую искру жизни, что ещё теплилась в Нижнем Котле, чтобы Лорд разорвал последнюю петлю и поднялся.

Но за спиной шёл другой, Торн знал это ясно. Крепкий и седой, с запахом дыма, что катился впереди него. Все это время он шел по следу и был уже близко. Нужно спешить.

Тело сжалось. Ци собралась внутри, сдавливая мышцы и кости.

Два прыжка нечеловечески длинных к основанию бокового обелиска. Сила вышла из плеча в кулак. Удар пришёлся в корень камня, где руны сплетались плотнее всего. Ци прошла по прожилкам, заполнила выбитые борозды и захватила столб изнутри.

И тут древнее знание, что текло в нём вместо мыслей, остановило руку в камне.

Печать нельзя просто сбить. Расколешь столб, и обратная волна освобождённой силы хлынет в пустоту. Ударит по соседним узлам, и вся вязь сорвётся разом. Багровый огонь из щелей под тушей выжжет каверну вместе с тем, кто с ним рядом. Тело сгорит, не дойдя до алтаря. Жертвы не будет.

Поток нужно принять в себя, стать тем сосудом, в который уйдёт сорванная с камня сила и удержать её в склеенных меридианах. Донести до алтаря и на последнем вдохе отдать всё: силу столбов, собственную жизнь и гаснущий на дне голосок.

Торн раскрыл ладонь, прижал её к гудящему камню и потянул поток на себя.

Что-то за спиной шевельнулось.

— Эй! Чудище!

Хриплый окрик ударил в спину раньше, чем нечто внутри Торна успело это просчитать. Седой догнал быстрее, чем полагалось человеку его лет. А сила уже шла — текла по перепаханным меридианам, наполняя их горячей тяжестью, а тело била мелкая дрожь.

Голос приблизился неторопливо и спокойно, будто говоривший зашёл в таверну, а не в брюхо горы, где спит бог.

— Чего ты там удумал, пепельный, мне без надобности. Скажу одно — не успеешь. Брось эту возню и повернись по-людски. Сперва меж собой разберёмся, а уж потом, коли силёнки останутся да жив будешь, доделаешь, что хотел. Хотя в этом я сильно сомневаюсь.

Нечто внутри не понимало половины слов, но понимало суть. Сейчас, когда поток вошёл в тело, оно сковано и уязвимо. Камень держал его на привязи. Чтобы убить седого, нужно освободиться. Поставить заглушку, отдать сорванной силе назад то, что взял, развязав себе руки.

Так Торн и поступил. Ладонь толкнула поток обратно. Сила нехотя ушла из жил в выбитые борозды, свернулась там тугим узлом. Он отнял руку.

Торн обернулся.

Седой стоял шагах в десяти, у входа в каверну, где багровый сумрак боролся с тенью. Невысокий и коренастый, словно вырубленный из пня. Усы лихо закручены кверху, в руке топор. Где-то на самом дне, под спудом чужой воли, всплыла картинка, и с ней все-таки прорезалась мысль.

Брок. Его зовут Брок.

Слово не имело смысла — имена для тех, у кого есть «я». А у того, что заняло сейчас тело, имени не было. Но голосок на дне всё же вздрогнул, узнав, и пришло холодное понимание.

Брок сейчас умрёт. И я не вернусь. Лягу на этот камень, и иначе не будет.

Понимание упало в пустоту и не отозвалось ничем.

— Ты ищешь смерти? — вылетело из уст Торна.

Звук вышел шипящим и булькающим, будто говорили двое: один сухим человечьим горлом, второй откуда-то из утробы горы.

Брок только повёл бровью.

— Хотел тот же вопрос тебе задать, чудо пепельноволосое. Давай уж без церемоний.

Торн пошёл вперёд. После каждого шага тело сводило резкой судорогой, плечо и шею простреливало, голова дёргалась вбок. Но он сокращал расстояние.

— Это место свято, — говорилось его ртом на одной ноте. — Ты осквернил его бранью и непочтением. Пришёл к спящему богу с топором и грязью на сапогах. — Шаг и судорога. — И ты из тех, кто лишил его воли. Из рода тех, кто заковал. Умри.

А настоящий Торн, тонущий на дне, хотел теперь только одного — чтобы это поскорее кончилось, чтоб голос этот замолчал, а руки перестали быть его руками.

Брок чуть присел, развернул плечо и перехватил топорище. Стойка вышла привычная — человека, что простоял в таких больше, чем иные прожили. И напряжения в нём не было — стоял почти расслабленно, будто смерть, что шла на него судорожными шагами, была старой знакомой.

Торн не стал хитрить. Нечто внутри не выдумывало обманных движений и не примеривалось к брешам. Просто подойдёт, переломает руки, потом ноги, следом шею и спину. Тому, наверху, у входа в нору, он сломал шею одним движением и тот толком не охнул. С этим будет немногим больше мороки.

— Болтаешь ты много, — выговорил Брок, и в хриплом голосе прорезалась насмешка. — Для одержимого так и вовсе непристойно много. У нас в весёлой компании за балабольство один человек отвечает. И человек этот — я. Должность занята. Так что закрой пасть и иди сюда.

Он перехватил топор поудобнее и выдохнул.

Дикая огненная Ци ветерана хлынула по меридианам, как прорвавшая запруду река. Воздух у плеч задрожал и пошёл маревом. Под кожей вспыхнуло, проступило сквозь поры, и в следующий миг Брок занялся огнем с ног до головы, обратившись в полыхающего голема из живого пламени.

Багровый сумрак каверны отступил. Спящий в дальнем конце сделал тяжёлый вдох.

Торн лишь чуть ускорил шаг. Тело сводило, но воля внутри гнала вперёд, не зная усталости.

Огненный человек прыгнул резко, высоко и неожиданно для такого приземистого тела. Жар лизнул лицо Торна, по чужой плоти пробежали оранжевые всполохи, заплясали по слипшимся волосам. Серебристо-серые глаза проследили дугу — седой шёл вверх, к низкому своду, чтобы обрушиться сверху.

Нечто внутри придало телу скорости. Торн оттолкнулся от спёкшейся корки и пошёл навстречу стрелой, целя пробить человека собственной тушей и впечатать в камень потолка. Расстояние схлопывалось. Огонь обжигал кожу даже сквозь уплотнённый покров, когда в мареве блеснуло острие.

Топор шёл ему в голову.

Торн вскинул руки перехватить лезвие. Воля сжала Ци в ладонях плотнее каменной; кость и мышца спрессовались в железо.

Удар пришёлся в правую кисть.

Боли не было — её отключили за ненадобностью. Но удар оказался сильнее, чем рассчитало нечто. Дикая Ци ветерана, вложенная в обух, прошила уплотнённую кожу, как раскалённый прут прошивает воск. Кисть отлетела, кувыркаясь, в сумрак.

Левой Торн потянулся седому к горлу, но того уже не было на пути. В самом полёте Брок вывернулся, выдохнул сноп пламени в лицо Торну. Огонь ослепил. Торн пронёсся мимо, врезался плечом в стену, и его потащило вниз, приложило о выступы, и тот рухнул на корку пола.

Поднял голову и глянул на правую руку. Ровный обрубок, где из жил сочилась тёмная густая капля.

Нечто внутри не могло поверить. Этот невысокий седой смертный оказался куда сильнее, чем полагалось его роду. Древняя осторожность шевельнулась на дне — та, что сидела в нём с тех пор, как семеро заковали Кальцифер-Тхуна в скалу: люди непредсказуемы. Слабые поодиночке, они порой творят то, чего не сделать и зверю. Но воля, что была выше тела, отступить не позволила. Значит, придётся думать. Перехитрить.

Брок приземлился у дальнего обелиска — у того, к которому ещё недавно был прикован Торн, когда он ещё был Торном. Поднялся с колена, всё так же полыхая, и оперся на топорище.

— Коли ты думаешь, чудо, что самое умное удумал, — выговорил он, и сквозь рёв пламени голос вышел хриплым, — то ошибаешься крепко. Я хоть рожей не вышел в грамотеи, а кое-что в рунах смыслю. И в амальгамах ваших тоже. — Он мотнул бородой в сторону центрального столба, что испещрён сеткой знаков плотнее прочих. — Ты ведь тут висел? Вон там, на цепях. Так?

— Ты… — прошипело из горла Торна. Внутри поднялись человеческие нетерпение и злоба. Торн дернулся вперёд и осёкся. Седой что-то задумал. Вопрос про обелиск был неспроста. Связь тела с волей Лорда держалась через ту руну. Но откуда смертный мог знать?

— Учитель у меня был хороший, — усмехнулся полыхающий Брок. — Много чему меня выучил — думал, не пригодится, а оно вон как. Так вот, чудо — коли ты тут висел, стало быть, через эту руну к парню и подсосался. Через неё и держишь. Перешибу её — и тю-тю твоя ниточка.

Тело Торна дёрнулось вперёд изо всех сил.

Нечто внутри просчитало мгновенно: если усатый перебьёт амальгаму, его выбросит из тела. А ещё это собьёт печать не по правилам, и грянет взрыв такой силы, что выжжет каверну дотла. На гибель этого тела нечто было плевать, как и на гибель седого. Но преждевременное снятие узла могло спутать тончайшую вязь, которую много лет распускал служитель. Этого допустить нельзя.

А настоящий Торн, тонущий на дне, вдруг почувствовал уже забытую надежду.

Тело пепельноволосого неслось на Брока рваными скачками. А Брок уже заносил топор — наотмашь, со всей дури, целя в сердце сетки рун. Решали мгновения. Торну оставался метр, рука уже тянулась к горлу седого, когда обух с гулом вошёл в амальгаму.

Камень брызнул осколками. Руны на столбе полыхнули разом и тут же погасли, рассыпавшись с каменной крошкой.

Зверь в дальнем конце взревел утробно, так, что задрожала вся гора.

И случилось то, чего ждало нечто. Ослепительная вспышка, а следом взрыв: сорванная с привязи сила хлынула в пустоту, ударила по соседним узлам и прошила тело Торна насквозь раскалённой волной.

В этот самый миг Торн почувствовал, как контроль возвращается, и этим мгновением он распорядился сам. Воля внутри гнала на смерть, а он стиснул то, что от него осталось, сжал Ци родным «Давлением», уплотнил плоть в панцирь и заслонился от огненной волны.

Взрыв отшвырнул его, прокатил через всю каверну к проходу. Удар затылком о камень принёс темноту — ту самую, что когда-то была домом в его родной пещере.