Иль-Примо уже развернулся к воротам, опираясь на руку секретаря, когда я окликнул его.

— Магистр, погодите.

Он остановился, медленно повернул голову. В лице читалась усталость, что давила на него с порога.

— Расскажите мне про зверя. В каком он сейчас состоянии. Бьётся в камне — значит, пробивает себе ход. Сколько у нас есть, прежде чем он выйдет наверх? Сутки?

Старик помолчал, подбирая слова, и заговорил тихо:

— Сутки — это лишь догадка, кузнец. Никто не скажет тебе наверняка, с какой скоростью он прогрызёт скалу. Может, день. Может, меньше. Может, и больше, коли наткнётся на твёрдую жилу. Оттого я и говорю — усыпить его надо там, покуда он ещё в камне и не вырвался на простор. Тогда мы успеем восстановить столбы вокруг сонного и запечатать заново.

— А если не успеем? — Я смотрел ему в глаза. — Если он выйдет раньше?

Иль-Примо прикрыл веки, и по сухому лицу прошла тень.

— Тогда у нас останется три-четыре часа, чтобы свалить его уже на поверхности. — Он перевёл дыхание. — И это худшее из возможного, кузнец. Свалив его наверху, мы не утащим тушу обратно под гору. Не запихнём такую громаду в каменный мешок. А значит, Великие Горны останутся без его дыхания. Остров обескровит. — Старик качнул головой. — Оттого и говорю — сутки, а лучше меньше. Куда меньше.

Я кивнул, переваривая услышанное. Картинка складывалась скверная со всех сторон.

— Я не взваливаю всё на тебя одного, — добавил Иль-Примо, верно прочитав что-то на моём лице. — Мои мастера уже сидят над чертежами. У нас есть рунознатцы, есть алхимики, есть те, кто всю жизнь возится с печатями. Решения будут — не одно, так другое. Мы не повиснем на одной твоей задумке.

— Тогда зачем вам я?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на меня тем долгим взглядом, каким старики глядят на молодых, когда видят в них то, чего те сами в себе ещё не разглядели.

— Сам знаешь зачем, кузнец.

— Не знаю, потому и спрашиваю.

— Ни один из моих мастеров не делал того, что сделал ты. — Голос его остался тихим, но в нём прорезалась железная нота. — Ты убил тварь, пропитанную Скверной. Существо, какое не берёт ни сталь, ни огонь, ни руна. Гору ожившей гнили. Это не выучка и не везение — это опыт, которого нет ни у кого на этом острове. И подвиг, какого здесь не совершал никто на моей памяти.

Я молчал.

— Я и помыслить не могу, — продолжил он, и в прозрачных глазах мелькнуло что-то живое, почти жадное, — как ты в свои годы пришёл к такому решению. Хотя, признаюсь, всех подробностей я не знаю. Всё, что доходит до нас с Каменного Предела, обросло домыслами да чужими враками так густо, что правды под ними не сыщешь. Один сказитель поёт одно, другой купец божится в другом, а где там было дело — поди разбери.

«И хорошо, что не знаешь, — подумал я. — Меньше знаешь — крепче спишь. А правда там такая, что её и самому-то вспоминать тошно».

— Я подумаю, что тут можно сделать, — сказал я вслух. — Не обещаю чуда, но подумаю.

— Большего и не прошу. — Иль-Примо кивнул, и плечи у него опустились чуть ниже. — Я оставлю человека у ворот. Понадоблюсь — скажешь ему одно слово, и я узнаю. В любой час.

Он развернулся и побрёл к выходу, секретарь придерживал его под локоть, а двое в сером шли позади.

Мы остались втроём. Вчетвером, если считать Пыха, который перестал метаться и теперь сидел на стропиле, прижав уши и не сводя с меня глаз-бусин.

Тишина под навесом сделалась плотной. Я опустился на табурет у верстака, упёрся локтями в колени и уставился в пол, прокручивая в голове всё разом.

Краем глаза поймал, что на меня смотрят. Эйра стояла у наковальни, сведя брови, и кусала уголок губы. Рядом приоткрыл рот Ульф. Даже зверёк на стропиле свесил хвост и не сводил с меня глаз, будто тоже ждал готового ответа.

А ответа не было.

Под их взглядами табурет вдруг стал неудобным — жёсткое сиденье впивалось, спина не находила опоры. Поёрзал, потом встал, подхватил табурет за ножку и вынес из-под навеса на середину двора. Поставил под открытым небом, сел снова.

Над головой, в узком квадрате между чёрными стенами Цитадели, всё ещё расползалось то странное сияние — переливчатая плёнка всех оттенков огня и стужи, что осела после выброса. Она медленно таяла, сворачиваясь к краям, оставляя в воздухе гудящую тяжесть, от которой першило в горле.

Усыпить лорда — громадину в двадцать с лишним метров. И сроки, как водится, людоедские.

«Вот всегда так, — подумал я, запрокинув голову. — Стоит подвернуться по-настоящему интересной работе, и тут же откуда ни возьмись горящие сроки. Будто кто-то наверху следит, чтоб я не дай бог не поработал в своё удовольствие, без ножа у горла».

Проси что хочешь, сказал старик — золото, материалы, мастерскую, имя в книгах. Чёрт, заманчиво. Только толку с того, если в голове пусто.

Я перебрал в уме всё, что знал. Чтобы свалить тварь такого порядка в сон, нужно одно из двух. Либо токсин — что-то, что войдёт в кровь и погасит сознание, не оборвав жизнь. Либо точное знание того, как устроена эта громадина изнутри — где сходятся каналы, где узлы, по которым можно ударить, чтоб отключить волю и оставить дыхание. Ни того, ни другого у меня не было. В алхимии я не смыслил дальше простых отваров. А руны…

Перебрал все связки, что держал в голове. Защита, поражение, укрепление. Амальгамы. Прогнал их одну за другой, прикидывая, что из этого можно вывернуть в сторону сна, стазиса, оцепенения. Ничего похожего.

Хотя…

Там, в Костяном Яре, мертвецов держал в неподвижности рунный барьер. Огромная сеть знаков, выбитых Древними в столбах, что прижимала к земле даже сильных цзянши. Стазис. Покой. То, что мне сейчас и нужно.

Только барьер тот строился веками, был рассчитан совсем на иную дрянь, и всех его тонкостей я не знал — мы с Броком тогда лишь подлатали один узел. Проложить под горой нечто подобное, да за сутки — пустая мечта.

А ведь Алекс тогда заморозил их. И мощных Вождей, и себя самого. «Стылая Печать», цветок, резонанс с мёртвой энергией склепа. Целый зал ушёл в лёд. Парень знал толк в том, как остановить живое и неживое, не убивая.

Я скосил взгляд на ворота, где у створки маячил человек, оставленный Иль-Примо — молодой, в сером, с лицом, готовым сорваться с места по первому моему слову. Послать за Алексом? Без него я тут точно ничего не выкую.

— Ну. — Голос Эйры выдернул меня из раздумий. Она подошла неслышно, встала рядом, скрестив руки. — Что ты обо всём этом думаешь?

Я поднял на неё глаза. Брови сведены, губы сжаты в нитку — она ждала ответа.

Молчал я дольше, чем стоило, просто потому, что сказать нечего, и врать ей не хотелось.

Поднялся с табурета.

— Если честно, — выговорил я осторожно, — задача на грани с невыполнимой. Усыпить, а не убить. За сутки, а то и меньше.

— Так ведь не впервой тебе, — сказала она, и в голосе прорезалось упрямство. — Ты сам рассказывал. Про ту… про гору тьмы. Про…

— Про Мать Глубин, — закончил я за неё. — Да. Только тогда у меня были подсказки. Я нашёл старые источники — записи, обрывки знаний Древних. Они навели меня на мысль. Я их расшифровывал, складывал по кусочку. А тут — пусто. Голые стены и горящий срок.

Эйра помолчала, перекатывая что-то в голове.

— Так и здесь наверняка есть источники. — Она кивнула в сторону Цитадели. — В книгах, в свитках. Сольфара ведь кто-то запечатал. Практики древности нашли к нему подход — значит, остались следы. Кто-то да записал.

— Одно дело — запечатать рунным барьером, — возразил я. — Обнести стеной, прижать к месту. И совсем другое — обезвредить оружием. Уложить в сон одним ударом. Это разные ремёсла, Эйра.

Она снова замолчала, и я видел, как она думает по-настоящему, постукивая большим пальцем по предплечью в кузнечном ритме. И я думал вместе с ней, гоняя по кругу одни и те же тупики.

— А ведь его как-то завели туда, — сказала она вдруг. — Под гору, когда строили эту печать.

Я поднял голову.

— Не могли же они просто обнести его рунами, пока он был жив и в полной силе, — продолжала она, разгораясь от собственной мысли. — Бешеного лорда не обведёшь мелом по полу. Значит, сперва его как-то усмирили. Свалили, или усыпили, или сковали, а уж потом ставили столбы. Стало быть, способ был. Кто-то его уже находил.

Я молчал. Мысль зацепила.

— А ведь верно, — сказал я медленно. — Барьер — это уже потом. А чтобы поставить его, зверя сначала надо было утихомирить. И вот это — как раз то, что мне нужно. Не печать. То, что было до печати.

Где-то в глухой стене наметился узкий проход.

— Только время. — Я провёл ладонью по лицу. — Времени катастрофически мало, чтобы рыться в древних завалах.

— Знаешь, — Эйра чуть склонила голову, и уголок рта у неё дрогнул, — каждый раз, как ты произносишь эту фразу, времени становится ещё меньше.

Я уставился на неё, и только через пару секунд дошло, что меня поддели с этой её каменной островной прямотой.

— Ах ты дерзкая девчонка. — Я невольно усмехнулся. — Провоцируешь меня на гениальное решение?

— Я тебя призываю не тратить остаток суток на сомнения. — Она пожала плечом. — Ты сам сказал — мы в эпицентре. Так давай этим воспользуемся, раз другого пути всё равно нет.

Я хмыкнул, потёр шею. Меня скребло глухое раздражение на старика, на гильдию, на всю эту проклятую затею разом.

— Знаешь, что меня бесит во всей этой истории? Пришли, забрали четыре болта, над которыми мы горбатились, и ни медяка не оставили. «Расчёт после, кузнец». — Я передразнил сухой голос Октавио. — Тридцать пять золотых где-то у Вальмонте, а я тут думай, как им бога усыпить. Хреновое отношение. Так и тянет плюнуть на всё, пойти выбить свои монеты, а уж потом ломать голову над их зверем.

Эйра подошла ближе. Лицо у неё смягчилось.

— Я понимаю. — Сказала она негромко. — Когда долго живёшь впроголодь, начинаешь ценить плату за свой труд. Это не жадность, а память тела. — Она помолчала. — Так что будем делать?

Я выдохнул и принялся раскладывать всё по полкам.

— Будем делать так. Первое — я бы всё-таки залез в их книги. Если в Цитадели есть хоть что-то про Сольфара — легенды, сказания, старые записи — там может затеряться зерно. Люди любят приплетать к правде небылицы, но иногда под слоем вранья лежит настоящий факт. Кто-то когда-то видел, как его усмиряли, и записал, пусть и коряво.

Эйра кивнула.

— Второе — Алекс. — Я повернулся к воротам, где ждал человек Иль-Примо. — Мой друг. Алхимик. Он сейчас при Целителях Духа. Если кто и сообразит что-то по части сна и стазиса, то он. Парень умнее, чем кажется — в своей деревне он вытворял такое, что иным гильдейским алхимикам и во сне не снилось. Заморозил однажды целый склеп с мертвецами, и себя в придачу, и все выжили. Мне нужна его голова.

— А дальше? — Эйра смотрела на меня внимательно.

— А дальше… — Я выдержал паузу и поймал себя на кривой усмешке. — Дальше я бы всё-таки сходил и забрал свои деньги, чёрт подери.

Так я и поступил.

Подошёл к воротам, бросил человеку Иль-Примо пару слов — пусть приведёт алхимика из лазарета, того рыжего, что при Целителях Духа, и пусть прихватит из библиотеки всё, что найдётся про островного зверя древности. Парень кивнул и сорвался с места бегом.

Вернулся он скорее, чем я ждал — минут через двадцать. За ним, спотыкаясь о порог ворот, шёл Алекс, а следом двое молодых в серых рубахах волокли стопку книг — толстых, в потрескавшейся коже, с медными уголками.

Алекс выглядел так, будто его выдернули из горячей воды и забыли обтереть. Рыжие волосы торчали колтуном, под глазами залегли тени, а взгляд был мутный, обращённый куда-то туда, где он, видно, всё ещё гонял по кругу какую-то свою задачу и никак не мог из неё вынырнуть.

— Книги сюда, на верстак, — указал я парням. — Аккуратнее, не свалите в окалину.

Они сложили стопку и попятились к выходу. Я повернулся к Алексу, хлопнул его по плечу.

— Рад тебя видеть. Как там Гуннар?

— Очнулся, — выговорил он сипло. — Старик пришёл в себя.

У меня отлегло. Комок, что сидел под рёбрами с той минуты, как возчики увезли Гуннара с лицом в расползающихся тёмных нитях, ослаб.

— Очнулся, — повторил я. — Чёрт возьми. Это хорошо. Это очень хорошо. Я думал, его уже не вытащить из этого забытья.

— Вытащили. — Алекс качнул головой. — Выкачали из него заразу почти всю. А самое главное… — Он осёкся, скосил глаза на парней, что мешкали у ворот. — Погоди. Дай этим уйти.

Я выждал, пока двое в сером скроются за створкой и человек Иль-Примо снова застынет у своего поста, неслышимый отсюда. Кивнул в глубину навеса. Мы зашли под крышу, к горну.

Эйра, уловив, что разговор пошёл о чём-то тайном, оставила наковальню и подошла ближе, скрестив руки на груди. Ульф остался у мехов, но повернул к нам большую голову. Пых на стропиле перестал чистить усики и навострился.

— Так что за самое главное? — спросил я тихо.

Алекс облизнул губы. Огляделся ещё раз, будто стены могли подслушать.

— Я не просто выкачал заразу из старика — я её собрал. Свёл воедино, выпарил лишнее, оставил суть. — Он понизил голос до шёпота. — Получил концентрат. Экстракт.

— Какой ещё экстракт? — Я нахмурился. — Из болезни?

— Из того, что было болезнью. — Алекс поднял на меня глаза, и в них горел огонёк, какого я не видел у него в Бухте за все пять лет, — холодный, дотошный, с искрой безумия. — Кай, эта «чёрная хворь» — никакая не хворь. Это живое. Точнее — неживое, но множащееся. Оно ползёт по каналам, знает, где у человека слабина, обходит барьеры тела, как вода обходит камень. Оно жрёт Ци и растёт. А когда я начал его выводить из Гуннара, оно сопротивлялось. Понимаешь? Упиралось, как упирается зверь, которого тащат из норы.

Я молчал, обдумывая услышанное. В голове сама всплыла картинка из прежней жизни — мелкая дрянь, что плодится делением, расползается по телу, не живая и не мёртвая, ждущая своего часа. Зараза, у которой нет своей воли, кроме одной — множиться.

— Оно похоже, — медленно сказал я. — На то, что было в Матери Глубин — на Скверну.

— Один в один. — Алекс кивнул, и в голосе прорезался азарт. — Я слушал твои рассказы про неё все эти годы и думал — небыль, страшилка для детей. А теперь подержал эту дрянь в склянке и понял: то же самое, только в зародыше. Та же природа. Нежизнь, которая хочет стать всем.

— А почему Гуннар впал в забытьё? — спросил я. — Это удалось понять?

— В этом вся суть. — Алекс шагнул ближе. — Свойство этой заразы — не быть живой и гасить жизнь вокруг себя, останавливать её. Она не убивает сразу, а усыпляет, замедляет и вводит в спячку, а уж потом разрастается без помех. — Он обвёл нас взглядом. — Я думаю, потому-то твоя Мать Глубин и спала тысячи лет, прежде чем проснуться для жатвы. Это не сон зверя, а сон самой Скверны, которая копит силу.

Под навесом стало тихо. Только за стенами Цитадели гудел осаждённый город.

Алекс выпрямился, расправил плечи и посмотрел на меня в упор.

— Я знаю, что творится с Сольфаром, — сказал он. — Слухи по лазарету ходят громче набата. Он проснулся, печать сорвана, он рвётся наружу, и велено его усыпить. — Он сделал паузу. — Так вот. У меня в склянке лежит то, что усыпит его на тысячи лет.

Я не ответил сразу. На грудь будто легла холодная плита, и под ней стало нечем дышать.

— Введём экстракт в зверя, — продолжал Алекс, понизив голос, отчего слова падали ровно, — и он начнёт менять его изнутри. На самом глубоком уровне, в крови и каналах. Эти тёмные частицы примутся множиться внутри него, гасить волю, замедлять дыхание. Лорд впадёт в спячку — глубокую, как смерть, только не смерть. И проспит столько, сколько спала твоя Мать Глубин. Остров получит, что хочет — тело под горой и дыхание для Горнов. А вы — решение.

Я смотрел на него, и меня начало мутить.

— Постой, — выговорил я. — В глубокий сон на тысячелетия. А что потом? Что будет, когда он всё-таки очнётся? Если к тому времени эта твоя дрянь расплодится в нём так, что он станет как Мать Глубин? Огромным и голодным, как сама гниль? И полезет жрать всё, что окажется на пути?

— Так это ж через тысячу лет будет, — мягко сказал Алекс. — А решение нужно здесь и сейчас.

Я мотнул головой.

— Это будет подлость, Алекс. Худшая из возможных. Посадить в гору тьму вроде той, что перекосила половину Предела. Заложить заряд, который рванёт, когда нас всех давно сожрёт земля. И всё ради чего? Чтобы сейчас выкрутиться?

— Чтобы сейчас выкрутиться, — повторил он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — И получить за это деньги. илу. Имя. Уважение.

— Ты спятил?

Я сказал это резко, ожидая, что он дрогнет, отшутится или отступит. Но Алекс глядел на меня серьёзно, как смотрят на решённое. Явно продумал заранее и теперь просто ждал, пока я это пойму. И от этого спокойствия меня пробрало.

— Нет, — сказал он, и голос зазвучал ниже. — Я говорю совершенно серьёзно. Я делаю то, что проникнет в существо. Ты делаешь то, благодаря чему оно туда проникнет. Снаряд, носитель — что угодно. Вместе у нас выходит ключ, какого нет ни у одного гильдейского мастера. Они там корпят над своими рунами, а у меня уже есть готовый ответ в склянке.

Эйра рядом застыла, переводя взгляд с него на меня. Ульф у мехов нахмурился — явно чуял неладное.

— Ты подумал, — заговорил я, заставляя себя держать голос ровным, — что станет с дыханием лорда? С тем, на котором держится весь остров? Эта Ци уйдёт в Великие Горны искажённой. Понимаешь? Скверна в нём начнёт сочиться вместе с дыханием. Просочится в Ци острова, в металл и людей. Не через тысячу лет, Алекс, а через год или два, может еще меньше. Последствия лежат куда ближе, чем твои тысячелетия.

— Так мы его сперва усыпим, — отозвался он, не моргнув. — А потом, в спокойствии, найдём способ выкачать из него эту дрянь. Так же, как я выкачал её из Гуннара. Свести всё воедино и запечатать. Зверь спит — времени у нас сколько угодно. Подобрались бы тихо и по чуть-чуть вытягивали бы заразу из спящего, как занозу. — Он развёл руками. — Это хорошее решение, Кай. Чистое. Здесь и сейчас.