Караульный придержал створку, и я шагнул через порог, оглянувшись на Эйру. Она вошла следом, тихо ступая по каменным плитам.

Внутри стоял полумрак. Одна жаровня с белым пламенем горела у стены, света от неё хватало на стол и на кресло, а углы кабинета тонули в темноте. Стол был завален книгами, которые лежали раскрытыми, одна на другой, из страниц торчали кожаные закладки, и поверх всего этого лежал лист пергамента, наполовину исписанный, с недосохшей строкой. Пахло старой бумагой и воском.

У края стола, сбоку от Иль-Примо, сидел человек — лысый, с тяжёлыми мешками под глазами, в тёмной мантии. Руки он держал сложенными на коленях, и они были костлявые, с крупными суставами. Он поднял на меня взгляд, усталый и невесёлый, и снова опустил.

Я прошёл вперёд и остановился.

— Здравствуйте, грандмастер, — сказал я.

Иль-Примо сидел, склонившись над столом, и в первое мгновение мне показалось, что он не услышал. Потом он поднял голову. Лицо у него было серое, под глазами залегли тени, и я подумал, что старику всё это дорого обходится. Слишком много свалилось разом на его годы, и я видел, чего ему стоит держать спину прямо.

— А, Кай. — Голос у него сел, вышел хриплым. — Проходи. Проходи ближе.

Я подошёл. Эйра встала рядом, у моего плеча.

Иль-Примо посмотрел на нас двоих, и по лицу его прошло что-то тёплое, разгладило на миг тяжёлые морщины.

— Герои Иль-Ферро, — проговорил он, и я слышал, что говорит он это всерьёз. — Зверь убит. Чудесная весть для острова. Чудесная. — Он перевёл дух. — Работы ещё много, не буду скрывать. Главное теперь — чтобы наши успели вытащить из туши ядро прежде, чем флот Альдории продавит пролив. Но тут я доверяю своим людям. Потомственные моряки, они с большими тушами не первый год возятся. Не с такими, ясное дело, но дело своё знают крепко.

Он помолчал, потёр пальцами висок.

— Вас это уже не касается. Вы своё сделали. Сделали отлично. — Он глянул на меня из-под седых бровей. — Вальмонте с тобой расплатился?

— Расплатился, — ответил я. — Более чем.

Иль-Примо чуть подался вперёд.

— Накинул сверху? — В голосе прорезалось приятное удивление.

Я кивнул.

— К его чести, он меня тоже удивил.

Старик усмехнулся довольно.

— Значит, нужды теперь ни в чём у тебя не будет, — сказал он, и что-то в этих словах прозвучало почти по-отцовски.

Я промолчал. Только улыбнулся ему, а внутри всё было натянуто, потому что ждал от этого разговора чего-то, чего пока не мог назвать.

Иль-Примо отложил перо в сторону.

— Хочу, чтоб ты понял одно, — сказал он ровнее. — То, что ты хорошо заработал у Вальмонте, к плате Цитадели касательства не имеет. Ты сделал всё, что мог. Сделал в срок. А я тебе обещал — проси у Цитадели чего пожелаешь, кроме невозможного. Слово это в силе.

Он сцепил руки в замок и поглядел на меня поверх них.

— Чего ты хочешь за свою работу, Кай?

Я перевёл взгляд на человека в мантии. Тот сидел, глядя в пол, и по лицу его было видно, что он казначей и что хорошего от меня он не ждёт. Он готовился к тому, что я сейчас заломлю цену, и заранее от этого кис.

Взвесил слова.

— Вальмонте отдал мне за оружие против морского зверя сто пятнадцать золотых, — сказал я. — За четыре «Пробойника». Тут я отковал два. И считаю, что просить у Цитадели больше, чем взял за ту работу, у меня права нет.

Казначей поднял голову, и в глазах у него шевельнулось что-то похожее на надежду.

— Но работа была тяжёлая, — продолжил я. — Своего рода единственная, других таких не делали, и значит она немалая. Так что сто пятнадцать золотых за неё будет в самый раз.

Иль-Примо смотрел на меня внимательно, не разжимая рук.

— Только золото? — спросил он.

Я понял, что вопрос с подвохом. Старик напоминал мне про то, что предлагал раньше — доступ ко всему, что есть в Цитадели, место у Великих Горнов в числе лучших мастеров острова. Может, и ещё что-то, о чём я даже не думал.

Только мне это не нужно, как и с самого начала. Честная плата и воля уйти, куда захочу.

— Да, — сказал я. — Этого хватит мне и моей команде.

Иль-Примо молчал. По лицу его прошла тень, и я видел, что он огорчён.

— Жаль, — проговорил он наконец. — Очень жаль. — Он откинулся в кресле. — Вижу, ты твёрдо решил не оставаться на Иль-Ферро. А ведь это обитель лучших мастеров, Кай. Со всего света сюда тянутся. Кто не считает Иль-Ферро пустой байкой — почти всякий мечтает ступить на этот берег. И редко кому выпадает.

— Понимаю, — сказал я. — Но чувствую, что мой путь здесь окончен.

Старик пожевал губами. Помолчал, глядя на разложенные книги, потом снова поднял на меня глаза.

— Знаешь, — сказал он, — я ведь на днях виделся с твоим учителем. Сам его позвал. — Он говорил медленно, и я не сразу сообразил, к чему это. — Гуннар. Поправился он, выглядит лучше. Меня, признаться, это порадовало — думал, не вытянет старик. А он ожил. И как он о тебе говорил, Кай.

Иль-Примо чуть подался ко мне.

— С такой радостью говорил, что вы наконец свиделись. Что теперь у него будет случай видеть тебя чаще. Он к тебе, я так понял, почти как к сыну прикипел. Благодарен без меры за то, что ты его спас. Кузню вернул, долг с него снял, от хвори излечил. — Старик выдержал паузу. — Я думал, тебе самому захочется побыть с ним подольше после всего, что вас связывало. Правду сказать, был уверен, что ты останешься на острове хотя бы до конца этой заварухи.

Я молчал.

Старик манипулировал мной, и делал это грубовато — от него я такого не ждал. Мне это было неприятно. И всё же слова его куда-то попадали, доставали до дна. Я ведь совсем забыл про Гуннара за эти сутки. За воем зверя, за войной, рунами и золотом старик вылетел у меня из головы начисто.

Вздохнул.

— Для меня честь, грандмастер, — сказал я. — Правда честь, что вы так хотите оставить меня при себе, у Великих Горнов. И про Гуннара вы верно говорите — он для меня много значит. — Я помолчал, подбирая слова. — Только это человек из моего прошлого. Он для меня когда-то кое-что сделал. Я перед ним в чём-то виноват, он передо мной тоже. Но мы уже поговорили обо всём и всё друг другу отпустили. И теперь я выбираю то, что важно мне здесь и сейчас. А не то, что было важно пять лет назад.

Иль-Примо слушал, опустив голову.

— Но уехать прямо сейчас всё равно не выйдет, — добавил я. — Война, пролив закрыт, ни одна лодка меня не возьмёт. Так что на острове я ещё побуду, пока не сыщу способ отсюда выбраться.

Старик снова вздохнул. Огорчение в нём никуда не делось, но к нему подмешалось и понимание — я видел это по глазам. Он поглядел на казначея сбоку и коротко кивнул ему.

— Раз так, — сказал Иль-Примо. — Где ты думаешь остановиться?

— Пока не решил, — ответил я.

— Если нужна помощь устроиться — скажи. — Он повёл костлявой рукой над столом. — У Цитадели есть дома на склоне, у самых врат. Держим их для гонцов, для заезжих купцов, для людей, что приходят с поручениями. Могу распорядиться, отдадут тебе один во временное пользование. Тихое место, крепкие стены.

Я слушал и уже знал, что откажусь. Не хотел я привязывать себя к Цитадели ничем — ни домом, ни благодарностью, ни малейшим долгом. Стоит взять один раз что-то из их рук, и потом это тебе припомнят.

— Я откажусь, Иль-Примо, — сказал твёрдо. — Думаю, вы понимаете почему.

Старик поглядел на меня долгим взглядом, потом кивнул, и в этом кивке была только усталость.

— Понимаю, — сказал он тихо.

Иль примо выпрямился в кресле, повернулся к человеку в мантии.

— Ансельмо, — проговорил он. — Ступай, принеси то, о чём условились. Отсчитай сам.

Казначей поднялся, придерживаясь костлявой рукой за край стола, коротко склонил лысую голову и пошёл к боковой двери. Мантия его шаркнула по плитам, и он вышел, притворив за собой створку.

Дверь за казначеем закрылась, и в кабинете повисла тишина. Только пламя в жаровне тихо шипело, съедая масло, да где-то далеко, за толщей камня, гудели Великие Горны, и от их работы едва заметно дрожали плиты под ногами.

Иль-Примо сидел, глядя на разложенные книги. Я стоял и не знал, чего теперь ждать.

Старик поднял руку.

— Сядь, Кай. — Он показал на скамью у стены. — И ты садись, девочка. Больше я тебя ни к чему склонять не стану, слово даю. Наскучил уже, поди, старик со своими уговорами. Просто посиди со мной, пока Ансельмо считает. Он это дело быстро не делает, любит каждую монету на зуб проверить.

Я поглядел на Эйру.

Она чуть склонила голову.

— Благодарю, грандмастер, — сказала она негромко. — Честь для меня сидеть рядом с вами.

Иль-Примо усмехнулся, в усмешке этой прошло что-то живое.

— Честь, — повторил он. — Гряда вас учит манерам, что ли. Садитесь уж.

Мы сели. Скамья была холодная, каменная, застеленная тонкой волчьей шкурой. Эйра пристроилась на краю, спину держала прямо, руки сложила на коленях, и я видел, что ей не по себе. Старик был для неё величиной, о какой на Штормовой Гряде рассказывали у горна вечерами, и вот теперь она сидела с ним под одной крышей, в трёх шагах.

Иль-Примо молчал. Потёр пальцами переносицу, поглядел на пергамент с недосохшей строкой, отодвинул его в сторону.

— Неспокойные времена, — проговорил он. — И откуда только эта напасть полезла разом со всех сторон? Альдория с моря, Каганат в спину, зверь под горой. — Он покачал головой. — Прошлый грандмастер сидел на этом месте шесть десятков лет. Шесть десятков, Кай. И всё при нём шло в гору. Горны расширял, защиту крепил, руны на стенах подновлял. Артефактов при нём наковали столько, что их до сей поры по всему свету носят и не нахвалятся. А как я сел — так и посыпалось. Одно к одному.

Он замолчал, поглядел на свои руки, на крупные суставы и пятна старых ожогов.

— Остаётся надеяться, что как-нибудь выпутаемся, — сказал он тише. — А самое главное…

Иль-примо не договорил. Помолчал, и в этой паузе воздух в кабинете будто сгустился. Словно старик собирался сказать что-то, чего до сих пор вслух не говорил, я это чувствовал, и оттого стало не по себе. Я глядел на него и ждал.

— Самое главное, — выговорил он наконец почти шепотом, — что кругом люди. — Он поднял на меня глаза, потом перевёл взгляд на Эйру. — Люди, от которых в любой час можно ждать ножа в спину.

Я не ждал от него такого. Стиснул руки между колен, промолчал.

Иль-Примо смотрел на меня.

— Думаешь, не знаю? Не вижу? — сказал он. — Всё видно, парень. Если уж вам, со стороны, кое-что видать, то мне и подавно. Я на этом острове почитай всю жизнь. Каждого из Совета помню ещё подмастерьем. Знаю, кто чем дышит, у кого что за пазухой.

Он повёл рукой над столом.

— А сделать с этим ничего не могу, вот в чём беда.

— Вы же грандмастер, — сказал я.

Старик усмехнулся невесело.

— Грандмастер, — повторил он. — Так-то оно так. Первый среди Искр. Слово моё весит больше прочих. А только власть тут, Кай, хитро устроена. Давно, ещё до меня, до моего наставника, до его наставника. Гильдия Огня и Стали не одним человеком держится и никогда одним не держалась. Есть я, а есть Совет. И меж нами такое разделение, что писано не на бумаге, а в самом устое, в том, как всё тут заведено испокон.

Он поднял костлявый палец.

— Горны — не мои. Понимаешь? Великие Горны, сердце острова, тянутся на шесть направлений, и над каждым сидит свой мастер из Совета. Гор держит бронников, Сильвия артефакторов, Октавио оружейников. И так по всем. Каждый в своём деле хозяин, и в своё дело меня не пустит. По праву не пустит, по старому праву. Я могу собрать Совет, могу говорить, могу гнуть свою линию. А вот приказать мастеру, как ему ковать и с кем ему знаться — не могу, не дано мне такого. Захочу через голову перешагнуть — Совет встанет стеной, и правда будет за ними, а не за мной.

Я слушал и понемногу понимал, к чему он клонит, и от этого понимания холодок прошёл по спине.

— Заведено это неспроста, — продолжал Иль-Примо. — Мудро заведено, если вдуматься. Один человек, сколь угодно светлый, состарится, выживет из ума, польстится на золото или на власть — и погубит всё разом, если вся сила в его кулаке. А так — нет. Так один дурить начнёт, прочие удержат. Гильдия пережила дюжину грандмастеров — и хороших, и дрянных, а стоит до сих пор. Оттого и стоит, что не на одном человеке висит.

Он потёр висок.

— Только у всякой доброй задумки есть оборотная сторона, тяжёлая. И вот она. — Он поглядел на меня в упор. — Знаю я, что в Совете гниль завелась. Чую. Кто-то там ведёт свою игру тайком, во вред острову. А ухватить не за что — доказательств нет, а без доказательств я мастера из Совета и пальцем тронуть не смею. Тронь — и завтра меня самого объявят выжившим из ума тираном, и будут в своём праве. Так что сижу, гляжу и жду, кто первым откроется. Паршивое дело, парень. Паршивее не придумать.

Он замолчал.

Эйра рядом со мной сидела не шевелясь, и я чувствовал, как она напряглась, слушая. А у меня в голове само собой поднялось то мутное чувство, что не давало покоя с той минуты, как ушёл Вальмонте, и слова старика ложились в него, как ключ в замок.

Мы помолчали. Я глядел на старика и видел, что он подавлен по-настоящему — не играет, не давит больше, а сидит перед нами разбитый.

— Вы говорите — гниль, — сказал я тихо. — И ухватиться не за что. Откуда тогда сами подозрения? И почему вы открылись нам сейчас? Мы вам чужие.

Иль-Примо перебрал костлявыми пальцами по краю стола, поглядел на меня.

— Оттого и открылся, — проговорил он, — что понял: к Гильдии ты приставать не хочешь. Ты со стороны. А доверять я тебе могу. Ты мне уже много доказал за эти дни, парень, больше, чем иные за годы. Оттого и жалею, что уходишь. — Он помолчал, пожевал губами. — Пока у меня ещё есть слово, я бы тебя далеко провёл. В твоих руках Гильдия не пропала бы.

Я не сразу понял, что он сказал.

А когда понял — сердце стукнуло и замерло. Старик указал мне, куда мог бы меня привести. На это самое кресло. На своё место. Он говорил, что видел во мне того, кому однажды не стыдно передать остров, и говорил это единственный из Совета, кого я по-настоящему уважал. От такого доверия внутри всё сжалось.

Я молчал, оглушённый.

— И всё-таки, — выговорил я, когда собрался, — есть у вас на кого-то подозрение? На кого именно? И чем это может обернуться сейчас — для острова, для войны?

Иль-Примо не ответил.

Молчал так долго, что я решил — не скажет и отмолчится. Пламя в жаровне шипело, плиты дрожали под ногами от работы Горнов, а старик сидел, опустив голову, и глядел в темноту у своих ног.

Потом поднял глаза.

— Подозревать можно всякого, — сказал он. — Каждого. У любого в Совете своя мысль в голове, и вслух он её не скажет. Каждый по-своему видит, каким острову быть. И каждый втайне примеряет на себя это кресло. Так что нынче я не поручусь ни за одного. Жди от кого угодно чего угодно.

Он развёл руками.

— Я не вижу всего, что творится под этой скалой — стар уже, за всем не углядеть. Но предположить могу. Остров могут сдать. Вот так, прямо. Оружие может не дойти до бойцов. Ядро — уйти на полдороге не туда. Защита в нужный час могла не сработать оттого, что кто-то заранее подгадил. Всё может статься.

Голос у него сел ещё ниже.

— Ты сам видел, какие дела делались на предварительном круге. Когда тебя чуть не убрали в самом начале, с бракованным сырьём, с порченым горном. Гниль это была, парень. А ведь там мелкая мошка орудовала, не член Совета. Помощничек, шестёрка. Если уж внизу так гнило, что ж наверху творится?

Он вздохнул тяжело.

— Оттого и жалею, что уходишь. Чувствую — уйдёшь, и останусь я тут один. Некому будет доглядеть, чтоб всё делалось как надо. А мне нужен рядом такой — молодой, крепкий. С головой и с руками. И чтоб я ему верил.

Я сидел и не знал, что сказать.

Это меня подкосило. Всё, что я держал в голове про лодку и Мариспорт — всё это разом качнулось. Отказать старику вот так было трудно, и я решил не хитрить.

— Иль-Примо, — сказал я. — Не ждал я такого. Честно, не ждал. И то, что вы мне доверяете — это дорогого стоит. Особенно мне. Меня уже раз предали сильно. Молодой Барон, которому я служил, отплатил стражей и петлёй за спасённый мной замок. Я это помню каждый день. Так что ваше доверие я ценю больше, чем вы думаете.

Старик слушал, не перебивая.

— Только у меня были другие планы, — продолжил я. — Не за власть здесь драться. Не это. Я такого сроду не хотел. — Я перевёл дух. — А теперь вы так всё повернули, что я и сам засомневался. Сижу вот и сомневаюсь.

Иль-Примо смотрел на меня, и в глазах у него виделись разом три вещи — надежда, усталость и что-то тёплое, отчего мне сделалось не по себе.

— Стало быть, — проговорил я медленно, — вы думаете, что оружие, которое я сковал, и ядро зверя тоже может уйти Альдории?