Я довёл последнюю линию основного контура, отвёл штихель и разогнул спину, чувствуя, как в поясницетянет от долгого стояния над верстаком, даже не смотря на ступени, а пальцы, державшие резец без отдыха, свело, и я разжал их с усилием.

— Всё, — сказал я.

Второй болт лёг рядом с первым. Оба тёмные и тяжёлые, с рунами Глухоты за пояском. В глазах у меня стояла рябь от того, как долго я вглядывался в тонкую работу.

В воздухе проступили две строки.

[ «Жало Глухоты». Образец № 1. Качество: 98 %.]

[ «Жало Глухоты». Образец № 2. Качество: 96 %.]

Я постоял, глядя на эти цифры, пока они не растаяли.

— Хорошо вышло, — сказал я.

Сил на что-то большее не было. Я обошёл верстак, дотянул до табурета и сел, упёршись локтями в колени и свесив руки. В голове стоял гул.

Эйра отошла от горна к стене и сползла по ней вниз, обхватив колени, и осталась сидеть на корточках, уронив голову. Ульф давно уже пристроился в углу, привалившись плечом к каменной кладке, и сопел тихо, а Пых сидел у него на коленях.

Никто не говорил.

Под навесом стоял покой, что бывает после большого дела, когда всё сделано и говорить не о чем, хочется просто сидеть и слушать своё дыхание.

От арки шевельнулась тень.

Человек от Цитадели, которого прислали дожидаться готовой работы, отделился от стены, где стоял в полутьме. Он подошёл ближе, оглядывая верстак и два болта на нём.

— Готово, — сказал я ему, не вставая. — Оба. Можешь докладывать.

— Доложу, — отозвался он, голова качнулась в коротком поклоне. — Магистру скажу сейчас же.

Он ещё раз повёл глазами по болтам, потом развернулся и ушёл к арке, шаги стихли во дворе.

Я снова остался со своими.

Мы молчали. Я поглядел на Эйру, она подняла голову и поглядела на меня. Я кивнул ей, а она кивнула в ответ. На этом общение у нас кончились, потому что всё, что можно было сказать про эту работу, мы уже сказали руками.

За стенами двора всё катился глухой гул боя у пролива, ухало за водой, а поверх этого, в трещинах старой кладки, завёл ночную песню местный сверчок. Ему откликнулся второй. Я сидел, слушал их, и оба этих звука мешались в голове — далёкая война и домашняя тишина.

Пых спрыгнул с колен Ульфа, взбежал по ножке верстака и прошёлся по доске к болтам. Обнюхал упор, ткнулся носом в поясок, фыркнул искрами и отскочил, обвив себя хвостом.

— Как думаешь, — сказала Эйра тихо, не поднимаясь с корточек, — сработает?

Я помолчал.

— Должно, — сказал я. — По всему выходит, что должно. Геометрия верная, руны легли чисто. Изолятор жертвенный контур удержит. — Я потёр глаза ладонью. — Если Лорд там, где мы думаем, и узел у него, где мы думаем, — сработает.

— А если нет?

— Тогда не знаю. И пока думать об этом нет сил. Поспать бы.

Она кивнула, подобрала с пола щепку, покатала её в пальцах.

— А дальше что? — спросила она. — Отдадим эти два, и что?

Я задумался.

— Не знаю, — сказал честно. — С острова сейчас не уйдёшь, война кругом, ни одна лодка нас не возьмёт, пока в проливе рубятся. Значит, ждать. — Я поглядел на болты. — И хочется всё-таки узнать, что там с Торном. Как ни крути, он к нам прибился, из нашей кузни человек. Бросить его совсем — нехорошо. Да и с Броком тоже непонятно, как он там.

Эйра перестала катать щепку.

— Ты хочешь, чтоб Торн потом с нами пошёл, если он цел все таки и не одержим уже? — спросила она. — Когда уедем.

Я подумал над этим дольше, чем стоило бы.

— Не думаю, — сказал наконец. — Торн к нам прибился, верно. Спину прикрывал, кварц добывал, дело своё знает хорошо. Но чтоб рядом жить, изо дня в день… — Я качнул головой. — Не тот он человек, с которым уживёшься. Слишком сам по себе. Я хочу, чтоб рядом были те, кто мне по-настоящему близок. А Торн — не из таких. Помочь ему выкарабкаться — да. А тянуть за собой дальше — нет.

Эйра ничего не сказала. Она смотрела в пол перед собой, водила щепкой по золе, чертила какие-то бороздки, и я видел, что мысли у неё ушли куда-то в сторону от Торна.

— Ты о чём думаешь? — спросил я.

Она не сразу ответила. Отбросила щепку, свела руки на коленях крепче.

— Об Арно, — сказала. — Если мы однажды всё-таки уедем отсюда — как он тут один останется. Я об этом думаю. — Она подняла на меня глаза. — Он ведь меня за дочку держит, Кай. Не говорит такого, у него язык не повернётся, а по всему видно. Мастерскую свою на меня оставить хотел. Надеялся, что я останусь, приму её, буду при нём.

Она замолчала, потёрла запястье, где под наручем прятался старый ожог.

— Он сам меня гнал с острова, — продолжила тише. — Когда началось всё это, война, зверь. Говорил, уезжай, покуда можешь, чего тебе тут гибнуть. А я чувствую — не хочет он этого на самом деле. Одному ему тяжело будет. Он хоть и практик, хоть и за сотню ему перевалило, а смерть-то всё равно подходит помаленьку, к каждому подходит, и каждому хочется, чтоб рядом кто-то был, когда она придёт. Не в пустой мастерской.

Слушал и чувствовал, какая тяжесть под этими словами, как она её несёт, и понимал, что старик стал ей больше чем наставник, стал тем отцом, которого у неё сроду не было, тем, кто подобрал её у своей наковальни и позволил остаться.

Я ничего не ответил сразу. Покрутил в голове её слова, прикинул так и эдак, стараясь понять, что для неё будет лучше, а не что сказать ей в утешение.

— А ты сама, — спросил я, — уверена, что хочешь уехать?

Эйра поглядела на меня внимательно, и во взгляде у неё что-то дрогнуло и ожило, будто вопрос застал её врасплох и вместе с тем разволновал.

— В хорошей своей жизни, — сказала она медленно, подбирая слова, — я бы осталась. Осталась бы тут, чтоб беда на остров не приходила, чтоб Арно был жив-здоров, чтоб ты рядом был. — Она перевела дыхание. — Так бы я хотела. Только жизнь такого не даёт. Жизнь заставляет выбирать. И я… я хочу выбрать дорогу с тобой. А за это, видно, придётся отдать другое. То, что тоже дорого.

В голосе была горечь, и она её не прятала.

— Понимаю, — сказал я. — Старик для тебя много значит. Да и мне он, по правде, пришёлся по душе с первого разу. Ворчун, скупердяй, а добрый.

Я поймал себя на странном чувсве. Подумалось вдруг, что старик Арно мог бы стать мне вроде родни, что мы сидели бы с ним вечерами на лавке перед его мастерской, тянули бы пиво, спорили про закалку и про капризное железо. Он бранил бы меня за какой-нибудь шов, а я бы отбивался. Простая картина встала передо мной так ясно, что от неё в груди защемило — потребность, о которой я и не знал в себе, потребность в доме, в семье, в тех, к кому можно возвращаешься.

Не про меня всё это, подумал я следом..

— Первым делом, — сказал я вслух, отгоняя это, — я хочу выйти из Цитадели. Не по мне тут, за стенами. Давит. Мне лучше там, где воля, где выйти можно, куда захочешь, пусть даже там кто-то ждёт с ножом. Всё лучше, чем в каменном мешке под постоянным надзором.

Эйра кивнула, и лицо у неё собралось.

— Деньги теперь большие, — сказала она. — Главное, чтоб про них не узнали те, кому охота их прибрать. С такими деньгами ходить надо с оглядкой. Не выставлять. Продумать наперёд, куда шагнём, чтоб не влипнуть, — где остановимся, кому покажемся, кому нет.

Я поглядел на неё с удивлением. Не ждал от неё такого расчёта, такой холодной ясности после всего, что было за ночь.

— Права, — сказал я.

Я и сам об этом думал, пока она говорила.

Девяносто с лишним золотых за пазухой. Целое состояние, которого хватило бы, чтоб жить безбедно всю жизнь, и оно же было петлёй на шее, потому что стоит кому узнать — не важно, головорезу какому, практику, что оголодал по чужому добру, или просто человеку с гнильцой внутри, — и на меня начнётся охота почище той, что вели альдорийцы за болтами. В прошлый раз, когда меня обкладывали у кузни, рядом оказался Лейв, а до того с любой бедой помогал управиться Брок. А ведь могло выйти иначе. Мог я остаться один, с мешком золота, против того, кто сильнее.

И снова всплыла та мысль, что не давала мне покоя всё это время.

Надо становиться сильнее.

Настолько, чтоб никакой охотник до чужого золота, никакой практик высших ступеней не мог мне навредить, чтоб я любому мог дать отпор, встать против самого крепкого. До той поры хорошо бы держать под боком того, кто сам чего-то стоит. Своего человека, что прикроет спину, покуда я дорасту. Такого, как Брок. И кто, если не он, на это сгодился бы. Я подумал о старом волке, о том, где он теперь, жив ли, цел ли после охоты на восточном склоне, и в груди зашевелилась тревога, которую я загнал поглубже.

— Ты чего? — Эйра вырвала из мыслей. — Ушёл куда-то.

Я усмехнулся.

— Да вот про то самое, о чём ты сказала. Про дальнейшие шаги. — Я развёл руками. — Все эти дни у меня перед глазами только работа стояла. Болты, руны, флюс. А теперь их нет и как будто дыра образовалась. Пустота. И её чем-то заполнить хочется. Планами какими-то, шагами. Чтоб понять, как жить теперь.

— И что надумал? — Она чуть подалась вперёд, обхватив колени.

Я собрал мысли, прежде чем ответить.

— Сперва, — сказал я, — надо убедиться, что с Сольфаром выйдет. Что зверь не пойдёт из горы на город нас топтать. Пока это не решится, никуда мы не денемся, тут судьба острова на волоске. — Я поглядел на болты, тёмные на доске. — А коли сработает и это железо, как первое сработало, тогда надо место, где жить. На время. Пока не поймем, как с острова выбраться, потому что дальше в этом котле вариться желания у меня нет.

Она поглядела на меня, и что-то смягчилось у неё в лице.

— А ещё, — продолжил я, — можно дом снять. Крепкий, хороший. В городе всегда найдется, кто такие сдаёт купцам, мастерам заезжим. Дома добротные, каменные, с крепкими ставнями. Возьму такой, поставлю защитные руны на дверях и окнах, на всякий случай, и будем сидеть тихо, пока лодка не найдется. И камень я всё это время впитывать буду. Дальше тянуть с ним нельзя.

Эйра слушала, кивала, и я видел, что она прикидывает вместе со мной и взвешивает.

— Что скажешь, если снять дом на всех? Для тебя, для меня. Ульф тоже с нами, дадим ему комнату на первом этаже, ему так спокойнее, он высоты не любит. А сами…

Я запнулся. Сглотнул. Слова застряли, и я сказал их через силу.

— А сами возьмём комнату. Одну. С большой кроватью.

Эйра вспыхнула вся разом, до корней волос, и я увидел, как она заволновалась, как рука её дёрнулась к запястью, к старому ожогу.

— Хотя… — заторопился я, — можем и порознь. Первое время. Пока привыкнем друг к другу, пока…

— Нет, — сказала Эйра твёрдо, хоть голос у неё и подрагивал.

— Ты сказал, что любишь. И я сказала. — Она перевела дух, глянула искоса на Ульфа. — Чего теперь порознь.

Ульф в углу слушал, весь расплывшись в улыбке, и щёки у великана горели не хуже, чем у Эйры. Он прижал к себе Пыха, вернувшегося к нему на колени, и переводил счастливый взгляд с меня на неё и обратно.

Эйра снова поглядела на меня.

— Я… — начала она и осеклась. — Я за. Чтоб вместе.

Сердце застучало чаще, и я поймал себя на том, что гляжу на её льняные пряди, выбившиеся из-под ремешка, на серые глаза, на веснушки, проступившие на скулах, и что она, вся потная, чумазая от окалины и вымотанная до предела, кажется мне сейчас до того красивой, что дышать трудно.

Чтоб сбить это и не ляпнуть лишнего с колотящимся сердцем, я заговорил снова, торопливо:

— А можно и у Арно осесть. Оно бы и лучше даже. Не то чтоб денег на дом жалко, ты пойми. Просто чтоб старик при нас был, чтоб ты рядом с ним побыла, пока не уехали, пока время есть. И кузня под боком. — Я перевёл дыхание. — Да и незаметнее так. Нам сейчас тихо надо сидеть. Деньгами не сорить, не выказывать, как разжились. Снимешь хоромы, поставишь охрану, руны развесишь — люди сразу поймут, что у тебя завелось. А поживём у старого ворчуна, как жили, — и никому в голову не придёт, что у беглого кузнеца за пазухой баронство лежит. Для нашей безопасности так лучше будет.

Минут через десять во дворе снова застучали шаги, много шагов, и я поднялся с табурета, тронув Эйру за плечо, чтобы встала тоже. Ульф в углу закряхтел, сгрёб Пыха в ладонь и встал, привалившись к стене.

Под арку вошёл мастер Октавио, высокий, сухой, с лицом, что собиралось в глубокие борозды у глаз, когда он щурился, а за ним — двое или трое чиновников Гильдии державшихся позади. Октавио прошёл под навес неспешно и размеренно, остановился у верстака, склонившись над двумя болтами.

— Стало быть, готово, — сказал он, ведя длинным пальцем над упором, не касаясь металла.

— Всё, как обговаривали, — ответил я. — Два болта. Только конструкцию малость поменял. Поставил конус под поясок, чтоб при ударе о броню шляпку не сшибло и руны в целости дошли до узла.

Октавио наклонился ниже, разглядывая скос упора, пожевал губами.

— Вижу, — проговорил он веско. — Чисто выведено.

Я обошёл верстак, встал напротив.

— Что с оружием алхимика? — спросил я. — С Алексовым. Он всё-таки сделал своё?

— Сделал. — Октавио выпрямился, потёр запястье. — Он своё довёл до конца раньше твоего. Лежит наготове, снаряжают уже под него охотников. — Он глянул на болты. — А это твоё очень кстати придётся. Первым в дело пойдёт оно.

— Хорошо, — сказал я.

Октавио кивнул своим людям, и те шагнули к верстаку, разворачивая промасленное сукно, и один потянулся к первому болту.

Я положил ладонь поверх обоих, придавив к доске, и сделал это резче, чем хотел.

— Про оплату бы обсудить, — сказал я. — Прежде чем возьмете и унесете.

Люди Октавио замерли, поглядели на своего мастера. Октавио поднял на меня зоркие глаза, и в них ничего не дрогнуло.

— Иль-Примо ясно сказал, кузнец, — проговорил он ровно. — Плата будет, и будет достойная. Хочешь — я сейчас же сведу тебя с ним и с казначеем, там всё и решите, до последней монеты. — Он выдержал паузу. — А железо забрать надо сейчас. Времени нет вовсе. Зверь почти вышел из камня, гора ходит ходуном, и всякое промедление нам смерти подобно.

Я поглядел на Эйру.

У неё в лице стояло то же, что было во мне, — сомнение, которому я не мог подобрать причины и которое сидело под ложечкой с той минуты, как ушёл Вальмонте.

— Ладно, — сказал я наконец, не убирая руки с болтов. — Ладно. Только встречу с Иль-Примо мне сейчас. Прямо сейчас.

Октавио прищурился, и борозды у его глаз сошлись глубже.

— Дам распоряжение немедля, — сказал он и качнул головой чиновнику, что стоял ближе.

Я снял ладонь с металла. Люди Гильдии тут же взяли болты, обернули каждый сукном, уложили в короб, переложили ветошью, чтобы не бились друг о друга, и понесли к арке. Октавио пошёл следом, бросив мне через плечо, что за мной пришлют, и вскоре двор опустел, остались только мы трое да Пых, притихший на руке у Ульфа.

Я постоял, глядя на верстак, где ещё минуту назад лежала работа целой ночи.

— Не по душе мне это, — сказал я тихо. — Сперва железо отдай, а плата — не пойми когда, не пойми сколько.

Эйра подошла, встала рядом.

— Да и другое гложет. — Я потёр шею. — Что, если они его не так пустят в ход. Промахнутся мимо узла, воткнут не туда, и руны лягут впустую. Тогда всё зря, и в дело пойдёт Алексово. — Я замолчал, чувствуя, как во мне тянут в разные стороны два чувства: одно говорило бросить всё, дескать, заказ выполнен, а дальше уже чужая забота, другая не давала покоя, цеплялась за то, чем всё это кончится. — А может, я лишнего себе надумал.

— Тут мы уже ничего не сделаем, Кай. — Эйра тронула пальцами край верстака, повела по доске. — Сделали, что могли. Дальше не наше дело.

Я поглядел на неё и выдохнул.

— Права, — сказал я. — Опять права.

Она чуть повела плечом, будто ей неловко было это слышать.

— А что просить думаешь? — спросила она. — Иль-Примо сам сказал — проси, чего хочешь. Не одни монеты ведь. Всё что угодно.

Я подумал.

— Завышать не стану, — сказал я. — Начнёшь думатьпо-крупному, дескать, всё сразу и побольше, — так и спятить недолго. Работа была того же порядка, что «Пробойники» для Левиафана, стало быть, и цену попрошу ту же, что за них дали. — Я поймал её взгляд. — Не хочу, чтоб золото мне глаза ослепило. Честный заработок, крупный, а его и так с лихвой хватит на всё, что нам нужно.

Эйра помолчала немного, потом кивнула.

— Верно, — сказала она. — Я бы на твоём месте так же поступила. Чего под себя грести без меры.

Через полчаса за нами пришли, и нас повели наверх, через сводчатые коридоры Цитадели, где под ногами гудели плиты от работы Великих Горнов, а вдоль стен горели жаровни с бледным белым пламенем, не дающим дыма. Ульфа мы взяли с собой — после этого разговора я твёрдо решил уйти из Цитадели, и великана тащить обратно во двор кузни, а потом снова сюда, не было никакого смысла.

У высоких дверей, за которыми сидел Иль-Примо, нас остановил караульный в доспехе из матового тёмного сплава.

— Ты обожди тут, старина, — сказал я Ульфу, кладя руку ему на локоть. — Разговор не долгий. Как выйдем, сразу двинем отсюда.

Ульф закивал, устраиваясь у стены поудобнее, и поднял ладонь, на которой сидел Пых, тускло рдеющий в полумраке.

— Ульф подождёт, — прогудел он тихо. — Мы с Пыхом тут. Никуда не денемся.

Дверь отворилась изнутри, и человек в тёмном платье отступил в сторону, придержав створку.

— Проходи, кузнец, — сказал он. — Грандмастер ждёт.