Я держал мешочек в руке, чувствуя, как оттягивает ладонь тяжесть, которой в прошлый мой аванс не было и близко.

Вальмонте отступил на шаг, глазами повёл по навесу и остановился на верстаке, где лежала недоделанная первая форма «Жала» с той единственной бороздой, которую я успел вывести до крика зверя.

— Для Цитадели, значит, куёшь уже, — сказал он, кивнув на заготовку. — Спящего усыплять.

— Начал, — ответил я.

Он хмыкнул в бороду, потёр пальцем шрам на щеке и снова ткнул подбородком в мешочек в моей руке.

— Ты сперва погляди, чего я тебе там отсыпал. Погляди-погляди. — Он говорил ворчливо, а в голосе сквозило что-то ещё, чего я не разобрал. — Помню я, парень, чего тебе Альдория совала. Двести золотых за один болт да лодку до материка. И помню, чего ты им ответил. Гильдия про это тоже помнит. Не в наших правилах на такое глаза закрывать.

Я взвесил мешочек на ладони.

Тяжёлый. Тяжелее, чем должно быть за оговоренные тридцать пять, что оставались от пятидесяти после аванса. Пальцами через ткань я чувствовал, что монет там куда больше положенного.

Эйра подошла ближе, встала у плеча, глядя на мою руку.

Я развязал шнурок, разжал горловину. Внутри тускло блеснуло золото, и его было много.

— Пересчитать? И так вижу, что больше чем надо — сказал я.

— Не больше, чем надо, — сказал Вальмонте. — Ровно столько, сколько эта работа стоила по-настоящему.

Я прошёл к верстаку и ссыпал монеты на доску. Они раскатились по столешнице, звякая, и несколько скатились к краю, я придержал их ладонью.

— Монетки! — Ульф подался вперёд от стены, Пых у него на руке вскинул голову на звон.

— Хочешь, сочту? — Эйра уже тянула руку к рассыпанному золоту. — Быстро выйдет.

— Сочти, — сказал я. Считать самому не хотелось.

Она принялась перебирать монеты, сдвигая их пальцем в стопки по десять, и делала это ловко. Вальмонте стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня, и я понял, что он ждёт, как у меня переменится лицо.

Я стоял спокойно.

А внутри крутились мысли, что вот оно наконец случилось по-настоящему. В прошлый раз, в Чёрном Замке, я выковал клинок, которым свалили Мать Глубин, и заслугу приписали фон Штейнам, а меня заперли под стражей, а после я бежал через тайный ход с чужим золотом в кармане и чужим именем на языке. Тогда меня оценили петлёй и подозрением. А сейчас на моём верстаке лежало то, что признавало сделанное открыто.

Эйра сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и склонилась к уху.

— Сто, — шепнула она тихо, чтобы Вальмонте не слышал. — Тут сто золотых, Кай.

Я перевёл дыхание.

Сто. Да пятнадцать аванса, что уже лежали у меня. Сто пятнадцать за один заказ.

— Значит, сто пятнадцать всего за эту работу, — проговорил я вполголоса, больше себе, чем кому.

Сердце застучало чаще, и я ничего не мог с ним поделать. Я стоял перед грудой золота, которого хватило бы деревне в Пределе лет на десять-пятнадцать, и всё не мог уложить в голове, что это моё, что я сделался в одну ночь тем, кем не был ни разу за две прожитые жизни.

— Ну⁈ — не выдержал Вальмонте, и в скрипучем голосе прорвалась усмешка. — Доволен, кузнец? Или тебе всё мало, северянин?

Я не дал лицу дрогнуть.

Постоял ещё, глядя на монеты, потом подошёл к старику.

— Благодарю, — сказал я. И сказал это так, как редко что говорю — от самого сердца. — Чертовски приятно, мастер Вальмонте, когда работу оценивают вот так. По правде.

Он крякнул, будто я его смутил, отвёл зоркий взгляд в сторону горна.

— То-то, — буркнул он. — Считай это знаком. Гильдия с тобой работать хочет и дальше. Не обещаю, что всякий раз столько отсыплем, ты пойми. — Он поднял корявый палец. — Этот заказ был особый. Судьбоносный, чтоб его. От него зависели не только Великие Горны, а, может, и все Вольные города разом. Оттого и цена. Другие заказы будут проще и дешевле. Но знай одно, парень: ежели тебе работа понадобится — Гильдия Ядра в первых рядах встанет, чтоб её тебе дать. Уговор?

Я подумал.

— Хорошо, — сказал я. — Если буду там, где будет Гильдия — приду к вам первым. Такое не забывается.

Вальмонте вытянул руку в мозолях и старых рубцах. Я сжал её, и он тряхнул мою крепко.

— Вот и добро, — сказал он и, не отпуская сразу, шагнул ближе, понизив голос. — Ты мне вот чего скажи. Цитадель-то тебе чего посулила за второе железо? За то, чтоб Спящего усыпить.

— Цену не обговаривали, — ответил я. — Иль-Примо сказал — проси, что хочешь.

Вальмонте отпустил руку и цокнул языком, недовольно поведя головой.

— Не обговаривали, — повторил он. — Тьфу. Так дела не делаются, парень. Сколько работа стоит — всегда наперёд уговаривай, до последней монеты, покуда за молот не взялся. После уже поздно.

— В суматохе всё вышло, — сказал я, пожав плечом. — Война, зверь, толчки эти. Не до торга было.

Он помрачнел, потёр косу, свисавшую на грудь.

— Не до торга, — проворчал он. — Оно понятно. А ты всё одно с ними держи ухо востро. — Он мотнул головой куда-то вверх, в сторону Цитадели, чьи колокола только-только отбили новый набат. — Там разный народ сидит. Мастера, Совет, Искры эти. Иные тебя со свету сживут и не поморщатся, а ты и не поймёшь, откуда прилетело. Пообещать пообещают, а после найдут, как слово повернуть.

— Я заметил уже, — сказал я тихо.

Вальмонте глянул на меня искоса, будто прикидывая что-то.

— Ну коли заметил, — сказал он, — то и ладно. — Он помолчал, пожевал губами. — Иль-Примо, впрочем, слово держит. Старик крепкий, старой закалки. Коли обещал — сдержит, тут я за него поручусь. Только держится всё на нём одном. Пока он тут сидит — и порядок какой-никакой есть. А не станет старика — многое переменится на острове. И, помяни моё слово, не к лучшему.

Мы помолчали.

За стеной двора всё ещё катился глухой гул боя у пролива, ухало тяжёлое, и колокол Цитадели никак не унимался. Эйра стояла у верстака, положив ладонь на золото, будто караулила его, и слушала.

Вальмонте вздохнул, поднял голову.

— Ну, — сказал он, — не буду тебе больше глаза мозолить. Работай. Тебе твоё оружие ковать, а мне ещё с ядром возиться, его из туши тащат сейчас, дело долгое, грязное. — Он повернулся идти.

Дошёл до края навеса, а там задержался, положив руку на камень, и оглянулся.

— И вот ещё что, северянин. — Он говорил уже вполоборота, глядя куда-то в темноту двора. — Гильдия Ядра тебе не только тут открыта. У нас представительства во всех Вольных городах стоят — в Мариспорте, в Валь-Ардоре, где хочешь. Занесёт тебя куда — сыщи наш дом, там клык на цепи у дверей висит, не спутаешь. Скажешь — я, мол, северянин, что для Иль-Ферро железо ковал — и тебе дверь отопрут. Понял меня?

— Понял, — сказал я. — Спасибо, мастер.

Вальмонте кивнул и вышел к своим людям, ждавшим его во дворе.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока широкая спина в кожаном колете и те двое, что ждали у арки, не растворились в дворах.

Странно было внутри у меня — поверх всего этого золота на верстаке и заслуженной наконец платы, поднималось что-то мутное, тревожное, чему я не мог найти причины. Будто кто-то тянул меня за рукав и шептал, что на этом бы и остановиться, что дальше, если браться за второе железо, за то, чем усыпить Спящего, всё может свернуть не туда, поехать криво, и после уже не выправишь.

Я потёр лицо ладонью, отгоняя это.

Откуда ему взяться, этому чувству? Оружие против Сольфара я уже придумал и начал ковать, первая борозда легла на теле болта, и бросить сейчас значило оставить Цитадели один-единственный путь — то, что предлагал Алекс, экстракт хвори, Скверну в нутро острова. Такого я допустить не мог. Тревога сидела под ложечкой и не желала уходить, и я понимал, откуда её ноги растут — это слова Вальмонте про Цитадель, про то, что там наверху сидит разный народ, что могут пообещать, а после повернуть слово так, что и не заметишь, как остался с носом или того хуже.

Память этого во мне ворочалась. Чёрный Замок, стража у дверей, награда, обернувшаяся клеткой.

Я не провидец. Не гадалка на бобах, чтоб нутром судьбу читать. Просто намешалось всё разом — вой зверя, война за стеной, эти горы золота, усталость. Оттого и муторно.

Отступать некуда, да и незачем. Работу надо доделать.

А деньги эти всё меняли. Огромные деньги, я и слова другого подобрать не мог. На острове мне оставаться незачем, это я знал твёрдо, тянуло дальше, за воду, может, в Мариспорт, может, ещё куда, в тот же Валь-Ардор с его менялами и виноградниками. После обдумаю, время будет.

— Кай.

Я обернулся. Эйра стояла у верстака, ладонь так и держала на золоте, и смотрела на меня.

— Поздравляю, — сказала она. — Я таких денег отродясь не видела. И не думала, что увижу.

— И я, — ответил ей.

Подошёл к ним, к верстаку, к золоту. Постоял, глядя на всё это.

Потом снова стал отсчитывать.

— Всё по-честному поделим, — сказал я, откладывая монеты столбиком. — Ты выковала один болт из четырёх. Стало быть, четверть твоя.

— Так нельзя. — Эйра шагнула ближе, и в голосе у неё прорезалось что-то резкое. — Ты их придумал, Кай. Чертёж твой, руны твои, весь замысел. Я железо под молот подставила, и всё. Четверть — это нечестно.

Я поднял на неё глаза.

Она говорила это всерьёз и я видел, что если сейчас разделю по-своему, отвалю ей четверть просто так, она может и обидеться по-настоящему, потому что для неё это дело чести, а честь на Гряде, видно, дороже золота ценят.

— Ладно, — сказал я. — Тогда так посчитаем. Положим, сама придумка оружия стоила тридцать пять золотых. Это моё, за голову. Остаётся восемьдесят. — Я подвинул отсчитанное. — От восьмидесяти четверть — двадцать. Твои двадцать золотых. За работу, которую ты сделала руками. Честно заработала.

Отсчитал ровно двадцать и придвинул к ней.

Эйра поглядела на эту стопку, и дыхание у неё пошло чаще, я видел, как поднимается грудь под рубахой, как она сглатывает.

Потом подставила обе ладони, сложив их лодочкой, и я ссыпал в них золото. Она свела руки, ощутила тяжесть, взвесила её, качнув ладонями вниз-вверх, и подняла на меня взгляд.

— Всё равно нечестно, — выговорила она тихо. — Ты мне их даёшь столько потому, что это я. Потому что я тебе… — Она осеклась. — А не потому, что заслужила.

— Ты мне дорога, — сказал я. — Это правда, тут не спорю. Но болт ты сковала сама, я рядом стоял и не подсказывал даже. Деньги твои. И они тебе нужны, Эйра. С ними ты жить будешь, не выживать. Захочешь — кузню откроешь, хоть две. Своё клеймо поставишь.

Она молчала, держа золото в горсти.

— Это твоё, — добавил я. — И больше я возражений слышать не хочу.

Она кивнула медленно, будто через силу.

Потом отошла к своей дорожной суме, что висела на гвозде у стены, распустила горловину и ссыпала монеты туда, придерживая.

— Спасибо, Кай, — сказала она, не оборачиваясь. — Это всё для меня меняет. Всё.

Я не ответил. Отвечать было нечего.

Пых прыгнул с руки Ульфа на верстак, прошёлся по доске, обнюхал оставшееся золото, ткнулся носом в крайнюю монету и пискнул требовательно.

— Ты даже не думай, усатый, — сказал я ему, придержав кучку ладонью и не сдержав улыбки. — Красть надумал? Знаю я вашу породу.

Зверёк фыркнул искрами, отскочил и уселся, обвив себя коротким светящимся хвостом.

Я отсчитал ещё пять золотых, собрал их в кулак и подошёл к Ульфу.

Протянул ему.

— Держи, старина.

Ульф глянул на монеты в моей ладони, потом на меня, приоткрыв рот.

— Ты мне больше, чем молотобоец, — сказал я. — Сам знаешь. Возьми. Захочешь однажды пойти своей дорогой — этих денег тебе хватит. Дом поставишь или мастерскую плотницкую заведёшь, будешь дерево резать, обереги свои делать. И обереги у тебя лучше всех выходить будут, потому что ты в них что-то вкладываешь, я это в твоих рыбках чую. Хорошее что-то. Такое, что от тёмного заслонить может.

Ульф смотрел на золото.

— Мне монетки? — Он поднял на меня глаза.

— Тебе, Ульф. Тебе.

Он свёл брови, и лицо у него сделалось непонимающее и тяжёлое.

— Ульф без Кая не хочет, — сказал он. — Где Кай, там и Ульф. — Он мотнул большой головой. — А рыбки — они просто рыбки. Ульф их где хочешь наделать может. Для чего этого монетки?

— Возьми, — сказал я. — На всякий случай.

И вот тут, выговорив это, я вдруг почувствовал под словами что-то, чего сам от себя не ждал. Потому что я не знал, что со мной может статься. В этом мире случается всякое, и с кем угодно, и когда угодно, и никого от этого не уберечь — ни зверя высшего ранга под водой, ни барона в его каменном замке, ни кузнеца, что кует железо на пределе. Пусть будут у Ульфа эти пять монет на всякий случай.

Ульф, видно, уловил эту перемену в моём голосе. Он поднял голову, и лицо его помрачнело, губы дрогнули.

Помолчал.

Потом кивнул медленно, и протянул ладонь. Я ссыпал ему золото, он зажал монеты в кулаке, поглядел на них ещё раз и сунул в карман штанов, пропихнув пальцем до самого дна.

— На всякий случай Ульф возьмёт, — сказал он тихо. — На всякий случай.

— Ладно, — сказал я и провёл ладонью по краю верстака, сгребая оставшееся золото ближе. — Одна плата есть. Давайте второе железо делать. А там поглядим, как ляжет.

Я ссыпал оставшиеся монеты в свой карманный мешок, придерживая его снизу, чтобы шов не разошёлся под тяжестью — семьдесят пять золотых, и с тем, что уже было у меня прежде, выходило под девяносто с лишком. Мешок оттягивал руку, и я сунул его глубоко за пазуху, под рубаху. При себе держать буду, пока не осмотрюсь. Так спокойнее.

Потом подошёл к работе.

Первый из двух болтов лежал на верстаке, обжатый начисто, с выведенным упором под конус, и та единственная борозда, «Рассечение Привязи», которую я начал перед криком зверя, темнела на теле снаряда ровной петлёй с чертой. Склонился, повёл пальцем вдоль неё, проверяя глубину. Осталось немного — второй знак, изолятор, основной контур за пояском.

— Дальше я сам доделаю, — сказал я, не разгибаясь. — Тут тонкое пошло — руны. А ты начинай форму под второй болт. Ты уже всё видела, справишься.

Эйра шагнула к горну, тронула клещами остывшую болванку дикого железа, что мы отложили загодя.

— Опять хуже сделаю, — сказала она тихо, глядя на металл.

— Сделаешь как сделаешь. — Я выпрямился, размял пальцы. — Ты свои ошибки теперь знаешь. Перегрев по краю, асимметрию. Знаешь — значит, можешь не повторить. Вот и не повторяй.

Она помолчала, покатала болванку в клещах, потом кивнула, и в плечах у неё прибавилось твёрдости.

— Ульф, — сказала она уже ровнее. — Меха разгоняй потихоньку, до вишнёвого мне надо, не выше пока.

Великан сунул Пыха на балку над горном, поплевал на ладони и взялся за рычаг. Мехи засопели, нагоняя воздух в угли. Я отошёл к дальнему концу верстака, где свет от горна ложился ровнее, разложил штихель и зубило, поднёс болт к глазам и вернулся к борозде.

Так оно и закрутилось снова. Я вёл руны, всякий раз перепроверяя угол резца, Эйра держала над второй заготовкой свой воздушный кокон, гоняя жар туда, где ему нужно быть, Ульф качал меха, а Пых сидел наверху и следил за искрами, вздрагивая хвостом.

Работа шла хорошо.

* * *

Адельберт фон Грайфенхорст стоял на полубаке «Длани Короля» и смотрел в темноту, где на воде дрались.

У горловины пролива горели огни, метались тени по палубам, свистели в чёрном воздухе арбалетные болты, и время от времени вспыхивало короткое белое пламя, когда сходились практики. Ветер доносил обрывки криков, лязг, треск ломающегося дерева. Флагман держался в отдалении, за спинами своих, и командор чувствовал под сапогами тошнотворную качку, которую ненавидел всеми жилами тридцать лет.

Рядом, придерживаясь за леер, стоял Альбрехт фон Зольден, молодой рунознавец, чей голос ещё не огрубел от команд.

— Не пускают, лорд-командор, — говорил он, вглядываясь в свалку. — Те четыре корабля, что прошли краем с правого крыла, их перехватили и вяжут боем. Держатся слаженно. Признаться, я не ждал от них такой стойкости. У них ведь не воины на палубах — кузнецы да гвардия. Практиков немного, но крепкие. И, видимо, охотники еще наемные.

Адельберт молчал.

Он всё понимал и без советника. Зверь мёртв, это было ясно ещё час назад, когда над водой прокатился тот долгий вой, оборвавшийся в тишину, и теперь остров тащит из туши ядро, ради которого Корона гнала через море сорок вымпелов. Вытащат — и всё кончено. Другой такой возможности не будет. Останется садиться за стол, склонять голову, вести переговоры с торгашами и отводить корабли обратно, к позору и умирающему королю, которому он не привезёт ничего.

Тяжесть эта легла ему на плечи и давила к палубе, которую он ненавидел.

— Лодка с острова! — заорали с носа. — Лодка! Наши идут, лазутчики!

Адельберт поднял голову.

— Поднять на борт, — сказал он, и в голосе шевельнулось что-то, чего уже не ждал сегодня. Сведения. Может, хоть какая-то ниточка, за которую ещё удастся ухватиться.

Через десять минут он был у себя в каюте.

Дверь отворилась, и стражник впустил человека, с которого текло на пол ручьями — лазутчика мотало на волне всю дорогу, рубаха облепила тело, а волосы висели сосульками. Человек переступил порог, глянул вниз, на растекающуюся под ним лужу, и торопливо поклонился.

— Простите, лорд-командор, наследил тут у вас. Знаю, вы порядок любите…

— Говори, — оборвал Адельберт, и то, что человек помнил про его чистоплотность и лез с этим сейчас, кольнуло раздражением. — Есть с острова, о чём мне знать надобно? Быстро.

— Есть, лорд-командор. — Человек утёр лицо мокрым рукавом, отчего оно чище не стало. — Есть новости.

— Садись. — Адельберт кивнул на привинченный табурет и, сам себе дивясь, снял с полки глиняную бутыль и плеснул вина в оловянный стакан. — Пей и рассказывай. Зубами вон стучишь.

Человек взял стакан обеими руками, отпил, и дрожь у него пошла тише, а на щёки полезла краска.

— На острове ещё одна беда, лорд-командор, — заговорил он, согреваясь. — Помимо нас. Под горой у них дух проснулся. Древний Лорд. Проснулся в ярости и ход себе из скалы пробивает. Пробьёт — пойдёт на город, а удержать его им нечем. Да и убить не могут, боятся. У них от этого зверя горны работают, вся их сталь. Убьют — останутся без силы. Вот и мечутся, ищут, как его усыпить, чтоб и живой был, и спал.

Адельберт слушал, стоя у стола, и молчал, прикидывая, как это ложится на общий расклад и можно ли из этого хоть что-то выкроить.

— Ещё что?

— Ещё есть. — Человек глотнул вина, поставил стакан. — На нас вышел человек из Совета ихнего. Из тех, кто наверху сидит, в Цитадели.

— Чего хочет?

— Власти, лорд-командор. — Лазутчик подался вперёд, понизив голос, будто в тесной каюте кто-то мог подслушать. — Тесно ему там, под их стариком. Хочет наместником стать от Альдории. И за это помочь берётся.

Адельберт повёл рукой, показывая продолжать.

— Сам он не вышел — побоялся. Через доверенных людей передал. И записку с ними. — Человек полез за пазуху, вытащил сложенный вчетверо лист, разбухший от воды, и осторожно, боясь порвать, расправил его на столешнице. — Вот. Велено вам в руки.

Он отодвинулся и снова взялся за стакан.

Адельберт наклонился над бумагой. Чернила местами расплылись, но написано было хорошим почерком человека грамотного.

Он взял лист и стал читать.

Писавший начинал с того, что остров ведёт борьбу пустую и обречённую. Даже если Иль-Ферро отобьётся от королевского флота нынешней ночью, следом придут корабли Каганата, и уж они не оставят острову ни единого шанса, и тогда всё достанется степнякам, а не Короне. Оттого выход остаётся один — острову должно немедля отдаться на волю Альдории, покуда не поздно, и тогда Корона, что стоит с Каганатом в союзе, сможет его оборонить. Дальше человек, имени своего не открывший, предлагал услуги. Когда из туши достанут ядро, он берётся устроить его тайную передачу королевскому флоту. И тут же — о втором. Что на острове куют оружие против проснувшегося под горой Лорда, оружие усыпляющее, и это оружие он тоже может изъять и доставить Альдории. Тогда зверь не уснёт, вырвется наружу и пойдёт на город, и когда он расшатает оборону, пожжёт и передавит сильных практиков, королевские войска войдут на остров, тем самым оружием сами усыпят Лорда и возьмут всё под руку. Всё это писавший брался подготовить, если его поставят наместником острова от имени Короны. В залог своей верности он поминал ещё одну защиту, скрытую на острове — удар по всему живому за стенами Цитадели. Ежели Альдория его обманет и слова не сдержит, он этот удар пустит в ход, а потому обманывать его Короне невыгодно. И кого же, спрашивал он под конец, ставить здесь наместником, как не члена Совета, потомственного мастера острова, который в такой час оказался столь полезен? Ответ он просил дать скорее. Податель записки знает, к кому её нести.

Адельберт дочитал. Отложил лист на стол, разгладил его ребром ладони.

Помолчал.

Потом сам взял бутыль, налил себе в оловянный стакан, отпил, чувствуя, как кислое тёплое вино прокатывается по горлу, и снова опустил взгляд на расплывшиеся строки.

Он не мог этого обещать. Наместников на завоёванных землях назначает Корона, король и Великие Дома, а не лорд-командор флота, и посулить чужому человеку такую должность значило превысить всё, что ему дано. Он потёр большим пальцем шрам на левой брови, старую память о валь-ардорском копье, и стоял, глядя на бумагу. Ночь складывалась хуже некуда, ядро уходило из рук, зверь был мёртв, и он вёз королю пустоту. А тут, на разбухшем от морской воды листке, лежала возможность повернуть всё разом, войти в ту гавань, куда флот его не пускали триста сорок лет, и оправдать доверие умирающего старика на троне.

— Что скажете, лорд-командор? — подал голос лазутчик, грея руки о стакан.

Адельберт поднял на него тяжёлый взгляд.

Он должен пообещать этому человеку из Совета должность. Дать слово. А после, когда всё сладится, когда ядро и оружие лягут в трюмы королевских кораблей — убедить короля, что назначение это необходимо, покуда они не дознаются, что за защиту тот прячет в рукаве и как её обезвредить.