Лаз сужался, и Брок полз на локтях, волоча за собой обмякшее тело пепельного, которое цеплялось плечами за выступы и оттого шло тяжелее любого мешка с рудой, какие он таскал в молодости на спор.

Торн опять отключился. Голова его моталась по камню, а из горла лез тихий хрип. Брок напевал песню, чтоб не терять боевого духа, так он делал всегда, когда было совсем туго.

— … Где ляжет зверь, там встанет вьюга, и сгинет тропка за предел… Тьфу ты, — выдохнул Брок, упираясь сапогом в породу и подтягивая ноющее тело напарника ещё немного на себя. — Я и сам уже на хреновом пределе, пепельный. Лежишь тут, понимаешь, без памяти, а я тяни.

Он замер, привалившись щекой к тёплому камню.

Обрубок Торновой руки он перетянул ремнём ещё у выхода из каверны, и кровь спеклась под коркой тёмной Ци, которой плеснуло в парня при взрыве. Эта же Ци, видать, и держала пепельного на свете, потому что обычный человек с такой раной давно бы остыл.

Брок и сам обгорел. Левый бок куртки спёкся в твёрдую коросту, прилипшую к коже, и каждое движение тянуло за собой эту коросту, отчего по рёбрам шла мелкая резь. После того, как Брок саданул по якорной руне и амальгама разлетелась, его подбросило и протащило через всю каверну, а потом обвалило половину сводов, и проходы, которые он помнил, завалило один за другим. Он сунулся в один — глухо. В другой — камень. В третий полез наугад, и вот ползёт по нему уже невесть сколько, и не понимает теперь, ведёт этот лаз наверх или в утробу горы.

Серой било отовсюду — из трещин в полу, из щелей в своде, жёлтой взвесью, оседавшей на губах горьким привкусом.

Дыхание не восстанавливалось. Грудь ходила, а толку с того было мало, и в голову уже полезла поганая мысль — что в этой кишке он и подохнет, седой дурак, который полез в гору за чужой бедой.

Брок усмехнулся в усы.

Подохнуть. Сразу после того, как взял девятую.

— Да хрена с два, — прорычал он и налёг с новой силой, и тело Торна сдвинулось, скрипнув по камню.

Серы становилось гуще, и Брок, не останавливая хода, выпустил Ци под кожу, окутал себя огненным коконом. Жёлтая взвесь вокруг лица зашипела, отступая от жара. Сделалось легче дышать. Он прислушался к тому, как сила идёт по жилам — полнее, ровнее, чем неделю назад, гудит в Нижнем Котле даже сейчас, на сухом остатке.

— А силушки-то прибавилось, — пробормотал он. — Гляди-ка.

Говорил он, понятное дело, не Торну, а тому, с кем до сих пор разговаривал, пока никто не видит и не слышит.

— Ну что, Йорн, — выдохнул Брок, переваливая напарника через горбатый выступ. — Не ждал ведь, признайся. Думал, усатый твой пьянчуга так и сдохнет на седьмой, у бочки, под лавкой. А он вон — девятую взял, старый чёрт. Ты-то, поди, на том свете крякнул от удивления.

Камень держал его, и Брок держал камень, и так он тянул себя вверх.

— Я ведь теперь, Одноглазый, может, и сам бы ту Мать завалил, кабы тогда силёнок таких имел. Скакал бы по тварям к ядру, как ты скакал, и помер бы красиво, чтоб бабы выли да песни складывали. — Он перевёл дух, упёршись лбом в породу. — А мне вон чего судьбина выкатила. Ублюдка этого пепельного тащить по норе. Геройство, мать его.

Лаз пошёл круче, и Брок остановился совсем.

Сил не было. Ци не было — кокон погас сам собой, и серная вонь снова налезла на лицо. Котёл пустой. Руки тряслись, и он смотрел на разбитые костяшки, и не узнавал.

— Ну ничего, — сказал он тихо. — Ничего. Повоюем ещё. Есть еще кого на этом свете прибить, чтоб и про меня сложили, как про тебя, одноглазая твоя рожа…

Он осёкся.

— Прости. Прости, Йорн. Это я так, по-братски.

Брок кое-как извернулся в тесноте и поглядел вперёд, туда, куда тянул всё это время. Свод там опускался, стены сходились, и проход скукоживался в щель, в которую и кошка прошла бы с трудом.

Ползти было некуда.

— Конец, похоже, — выговорил Брок совсем уже тихо. — Конец.

Он опустил голову.

— Свидимся, выходит. Коли сила наша опосля куда-то нас уводит, к предкам там или куда она всех нас тащит.

Брок лёг щекой на камень, рукой поверх неподвижного Торна. Сера садилась на ресницы.

Что-то шевельнулось под ладонью.

Брок вскинул голову. Торн смотрел на него — глаза открыты, серебристо-серые, мутные, но живые.

— Пепельный, — хрипнул Брок. — Ты опять очухался, что ли? Крепкий же ты, паршивец, я гляжу. Тебя убивать — и то намаешься.

Торн смотрел, и на лице у него лица не было. Брок знал, отчего. Парень уже дважды просил бросить его в завалах, сипел еле слышно, чтоб седой не возился, шёл налегке, спасался сам. И понятно было, из-за чего просит. Руки нет. А с одной рукой у наковальни не встанешь, и весь смысл, какой у пепельного был, видать, вытек вместе с кровью в спёкшийся ремень на обрубке.

Брок снова ухватил его покрепче.

— Ничего, ничего, — забормотал он, перехватывая поудобнее. — Сейчас выберемся, слышь? Сейчас.

— Нет там… — Торн дышал со свистом. — Выхода нет. Чую. Порода глухая.

Брок замер.

На секунду стало тревожно по-настоящему, до холода в животе. Кротовье чутьё у пепельного крепкое, это он знал по рассказам Кая.

Он тут же стряхнул с себя это.

— Все ошибаются, — буркнул он, отпуская Торна и разворачиваясь. — Даже такие кроты, как ты, парень. Бывает.

Назад ходу не было. Брок повёл ладонью по стене, по своду, надавливая, простукивая костяшками. Рудокопом он сроду не был, кайло в руках держал разве что по молодости, на каторге, два года, которые лучше не вспоминать. Но рука кое-что помнила.

— Тут рыхлая, — сказал он сам себе, нащупав участок, где порода поддавалась под нажимом, крошилась песком. — Ага. Тут.

Он собрал в кулак последнее, что нашлось в пустом Котле, плеснул на костяшки огнём и ударил.

Камень охнул, посыпался.

— Давай, сволочь.

Второй удар. Кожа на кулаке лопнула, и Брок этого не заметил.

— Можешь не… — засипел Торн за спиной. — Не выйдет. Нет там ничего…

Он закашлялся, не договорив, и кашель его был сухой.

Брок ударил третий раз и остановился. Лежал в тесноте, опустив разбитую руку, и слушал собственное дыхание, которое не желало выравниваться. За рыхлым слоем шла глухая, мёртвая твердь. Он это уже чуял. Пальцами чуял и тем местом под ложечкой, которое у старого охотника редко врёт.

Всё.

Не выбраться им отсюда.

Брок медленно сполз на бок и лёг.

Молчали оба. Сера сыпалась с потолка тихо, как снег в Пределе зимой.

— Слышь, пацан, — сказал Брок в темноту.

Торн не ответил. Брок его и не видел отсюда, только чувствовал.

— Думал ты когда, что вот так помрёшь? — спросил Брок. — В норе, под горой, серой надышавшись? Скажи по совести.

Торн молчал.

— А я вот не думал, — сказал Брок, и говорил он теперь медленно совсем. — Я думал, меня в лесу где-нибудь приберут. Тварь какая-нить, по старости, когда нога подведёт. Ну или, край, на море. Раз уж к рыбьей этой гильдии прибился, к охотникам, что всё больше по воде промышляют. Вот думал — захлебнусь когда-нибудь в солёной, и ладно. А оно вон как, видишь? До самого конца, выходит, не угадаешь. Не перестаёшь дивиться.

Он повернул голову. Торн лежал с открытыми глазами и смотрел в одну точку на своде, не моргая.

— Чего молчишь-то? — Брок пихнул его ногой легонько. — Давай хоть потолкуем напоследок. Вдвоём помирать веселее.

Торн молчал.

Брок ждал.

И тогда пепельный шевельнул губами, силясь что-то сказать, и видно было, что слова даются ему тяжело.

— Ну? — подтолкнул Брок. — Чего там у тебя?

— Я… — Торн остановился. Сглотнул со свистом. — Я думал… что мне всё скучно. Что не нужно мне ничего. Думал, понятно мне всё в этом мире… А теперь…

Он стиснул губы, зубы у него скрипнули, и видно было, как трудно ему это всё выговаривать.

Брок не отвечал.

Он понимал его до самого донышка, оттого что сам через это прошёл не раз и видел не раз, как у людей перед самым краем глаза вдруг распахиваются и они начинают глядеть на прожитое иначе, будто впервые.

Потому что пожить хочется.

Так оно и бывает.

Лежали так — Брок не считал, долго ли. Гора над ними не унималась. Толчки шли один за другим, глухие, и с каждым с потолка ссыпалась струйка серной пыли, и где-то в глубине, за мёртвой твердью, ухало что-то большое, ворочалось во сне или уже не во сне.

Торн молчал. Брок лежал на боку, смотрел в полутьму перед собой, в ту щель, куда не пройти, и сам не заметил, как губы зашевелились.

— И куёт кузнец, и поёт металл, и встаёт заря над горой…

Замолчал. Кашлянул.

— Тьфу. Гляди-ка, чего в башку лезет.

Торн не отозвался, и Брок повернул к нему голову, хотя в темноте видел разве что блеск открытых глаз.

— Это я про пацана нашего, — пояснил Брок, будто кто спрашивал. — Про Кая. Сам не знаю, чего вдруг про него запелось. Думаю себе — как он там, чёрт лохматый. Сковал своё железо или нет ещё. Дотянул до срока или гора его раньше нас всех приберёт. Интересно вдруг стало. — Он помолчал, сглатывая горечь с губ. — Песенку-то я сам про него сложил давно ещё. Только ему не пел — ни к чему. Засмущается, да и зазнается, чего доброго.

Он снова замурлыкал, тихо и нескладно:

— Бьёт молот в лад, поёт металл, что в горне жило — не остыло.

А кто железо презирал — тех то железо схоронило…

Закашлялся, не дотянув, грудь свело, и пришлось переждать, пока отпустит.

— Вот так примерно, — выдохнул он. — Дальше не сложилось.

Сера сыпалась. Толчок прошёл по скале, и под спиной что-то крякнуло.

— Тебе небось обидно, — сказал Брок, отдышавшись. — Я тут про чужого пою, а ты рядом подыхаешь. Давай и про тебя сложу, а? Только расскажи о себе чего. Я ведь про тебя, пепельный, ни шиша толком не знаю. Кувалда да молчанка.

Торн долго не отвечал, потом сипнул:

— Нечего про меня петь.

Брок вздохнул тяжёло, с присвистом из спалённой груди. Совсем парень руки опустил. Оно и понятно — кисти нет, гора заперла, серой травит. С таким раскладом и у крепкого внутри всё гаснет.

— А я всё одно спою, — сказал Брок упрямо. — Каждый человек песни стоит, хоть какой. А ты, пацан, не промах, я погляжу. Одержимый был, тварь чужую в себе таскал, а всё ж за каждый камень цепляешься. Я ведь за тобой сюда полез, дурак седой. Стало быть, и сдохнем тут на пару. А раз так — споём.

Он откашлялся, набрал серного воздуха в обожжённую грудь и затянул, перевирая мотив старой охотничьей:

— Шёл во тьме пепельный, не просил огня,

Был он духом крепче, чем старикашка я.

Руку гора вырвала — да не вырвала корень,

Будет его молот ещё с небом спорить…

Брок перевёл дух.

— И куда его Ци поведёт — кто бы знал,

Только чтоб наш крот Кая перековал.

Сыщет он долю, сыщет он дом,

А помирать нам рано — сдюжим вдвоём…

Он засмеялся, хрипло, и смех перешёл в кашель.

— Вот тебе и песня. Складно вышло, а?

Торн молчал, а потом окликнул:

— Брок?

Седой повернулся. В темноте глаза у пепельного светились серебром, как угольки под золой.

— Прав ты, — выговорил Торн со свистом. — Кроты тоже… ошибаются. Я ошибся. Назад. — Он сглотнул, силясь набрать воздуха. — Сзади есть рыхлая порода. Проползти назад… метров пятьдесят, может, шестьдесят. И там справа, понизу. Под выступом. Глухой камень тонкий идёт, а за ним пустота. Чую.

Брок нахмурился, приподнялся на локте.

— Не врёшь, пацан? Так прямо и чуешь сквозь камень? И на таком-то расстоянии⁈

Торн дышал тяжело, и в этом дыхании впервые за долгое время будто шевельнулось что-то живое.

— А то. Я ведь из Глубоких Руд. Нас мальцами в темень спускают на три месяца. Кто породу не услышит — тот наверх не вернётся. Я слышу.

— Назад-то доползёшь? — Брок уже подбирался к нему, цеплялся за обмякшее плечо. — С одной клешнёй, по этой кишке. Сможешь? Мне ведь тут назад не провернуться и тебя тянуть не выйдет.

Торн молчал, набирая силы. Потом сказал совсем тихо:

— Смогу. Чтоб ещё пожить — смогу.

Брок ожил. Хлопнул бы пепельного по спине, кабы смог дотянуться.

— Ну так ползи, кротовья твоя душа! — рыкнул он, и в голос вернулась прежняя напористость. — Ползи, а я ту стену обрушу, хоть лбом её прошибу! Поживёшь ещё, слышь? Поживёшь!

Торн кивнул. Еле заметно и упираясь здоровой рукой и обрубком, поволок себя назад, в темноту, по которой только что ползли сюда.