Во двор мы вернулись тем же путём, каким уходили — через лабиринт коридоров, мимо жаровен с белым огнём и хмурых стражей на поворотах. Провожатый довёл нас до арки, кивнул и канул в полумрак. Дальше дорогу мы и сами знали.

Времени было в обрез, это я чувствовал кожей — гора под ногами не унималась, толчки шли один за другим, глуше и чаще, чем утром. Где-то в проливе рога уже отгудели, и теперь оттуда доносился размазанный расстоянием гул. Шла война, и теперь уже взаправду.

Но в брюхе урчало так, что хоть стой, хоть падай, а впереди — ковка, и не абы какая. На пустой желудок такую работу не вытянешь, тут хоть какой ты мастер. Сначала поесть, хоть наскоро.

Эйра шла рядом молча. Мы вышли из-под арки, и я остановился.

Ульф уже отобедал. Поднос с объедками стоял у стены, а сам великан носился по двору за Пыхом. Здоровенный детина, под потолок ростом, согнулся в три погибели, растопырил ручищи и крался за мелким огненным комком, что-то приговаривая себе под нос. А Пых, мелкий хитрец, нырял то под опрокинутую бадью, то в щель между плитами, потом взлетал по стене и снова срывался вниз, оставляя в воздухе оранжевый росчерк. Ульф хлопал ладонями по камню, а там уже пусто. И смеялся низко, как ребёнок, который никак не победит в любимую игру, оттого не теряя удовольствия.

Я смотрел на это, не торопясь окликать.

— Ульф для меня — больше, чем молотобоец, — сказал я тихо, не оборачиваясь к Эйре. — Думаю, ты это уже поняла. Ещё в кузне, когда он тебя в охапку сгрёб так, что рёбра пискнули.

Эйра не ответила сразу. Тоже глядела на великана.

— Скажи мне честно. — Я повернул к ней голову. — Что ты в тот миг почувствовала? Я ведь за лицом твоим следил. Неловко тебе было, это ясно. А ещё что?

Она помолчала. Постучала большим пальцем по указательному…

— Ульф — редкая птица, — проговорила наконец, не глядя на меня. — Большая и добрая. — Она перевела дыхание. — Удивляет меня вот что. Он с тобой столько прошёл, по твоим же рассказам выходит — и Замок, и Рой, и дорога через полмира. А не озлобился. Другой бы давно зачерствел.

— Раз было, — сказал я. — Видал я его злым. Всего разок за всё время.

Эйра наконец повернулась.

— В Чёрном Замке. Большая кузня, где гнули рядовых мастеров. Чуть кто норму недотянул или шов повёл — бригадиры за плеть. Лупили тут же при всех. — Меня и сейчас передёрнуло. — И тогда Ульфа… перекосило. Я уж думал, переломит он главного пополам. А у самого мороз по хребту от того, какими глазами он на ту плеть глядел.

Она молчала долго, потом сказала:

— И всё-таки Ульф… — и осеклась. Хотела сказать что-то, да удержала. Губы поджала.

А после всё же выговорила ровно, не сводя глаз с великана:

— Ты спрашивал, что я почувствовала. Так вот — будто домой попала. — И сама, кажется, опешила. — Чудно́. Не хотелось, чтоб он меня отпускал.

Я хмыкнул. Чего уж, понимал её.

— Дело знакомое. У меня то же.

Вот таким он мне и был — домом. Добрым балластом в лодке: швыряет тебя на волне, валит набок — а кверху килем не даёт перевернуться как раз та тяжесть, что лежит на дне.

— Меня вот что грызёт, Эйра. — Я снова смотрел на великана, а он как раз промахнулся мимо Пыха и плюхнулся коленями на плиты, ничуть не расстроившись. — С одной стороны — сила. Хочется дойти до края до самого и перешагнуть. А с другой…

Я замолчал, подбирая слова. Они выходили коряво.

— А с другой вопрос. А в этом ли вообще суть? Может, кто-то или что-то так всё хитро устроило в этом мире. Подсунуло приманку — силу — и сидит, глядит: клюнет дурак или нет. Может, вся эта сила — наживка на крючке. А настоящее — вот оно. — Я кивнул на Ульфа. — Остановиться и понять, что больше тебе ни черта не надо.

Эйра повернулась ко мне всем телом. В серых глазах застыло что-то среднее между недоумением и упрямством.

— Я тебя не понимаю до конца, Кай.

— В каком смысле?

— Чувства твои понимаю. А вот зачем ты сам себе перечишь — нет. — Она нахмурилась. — Ты же сам говорил, что прошёл уже через этот покой. Пять лет в той своей рыбацкой деревне. И не нашёл там того, что ищешь. Сам ушёл. А теперь говоришь, что покой и есть главное. Где правда-то?

Хороший вопрос. Я задумался. По-настоящему замолчал, перебирая в голове те пять лет.

— Да какой там покой, Эйра, — выговорил я не сразу. — Это снаружи так смотрелось. А внутри каждый день одно и то же ворочалось. Чинить каналы. Дотянуть до ночи и переползти на шаг вперёд. Жгло, как уголёк за пазухой, ни днём не отпускало, ни ночью. С ним ложился, с ним и вставал. — Я мотнул головой. — Тот же голод, что и теперь, никуда он не делся. Та же жажда и тяга за край. Только в рыбацкую одежду обряженная. А покоя — настоящего, такого, как у Ульфа — там и духу не было.

Эйра слушала, не перебивая.

— Без тебя он бы, может, и не выжил, — сказала она тихо. — Ты ведь за него отвечать взялся. Тогда, в самом начале. И он сейчас может вот так за мышью гоняться, дурачиться, только потому, что ты рядом. Потому что спокоен. Знает, что ты прикроешь.

Я задумался. В словах был свой резон, что и говорить. Но не совсем. Что-то тут не так.

— Знаешь… а ведь нет. — Я качнул головой. — Этот себе мышку где хочешь найдет. Посади его в клетку — и там кого-нибудь приручит, хоть таракана, да и тому рад будет. Так устроен. Нету в нём этого желания всё под себя ломать и грести. Живёт и живёт, и хорошо ему.

Мы оба замолчали, а во дворе всё шуршало и топало — Ульф зашёл на новый круг.

Потом великан вдруг остановился. Выпрямился, упёр руки в бока, отдуваясь, грудь ходила ходуном. И заметил нас.

Лицо его расплылось.

— Кай! — гаркнул он на весь двор, тыча пальцем себе под ноги, где как раз притаился Пых. — Ульф не может поймать Пыха! Не может! Он юркий! Шмыг — и нету его. Шмыг — и опять нету!

— Вижу, Ульф! — отозвался я, и сам не заметил, как улыбнулся. — Вижу, что не выходит у тебя.

— Совсем не выходит!

— Так а как ты его поймаешь? — Я развёл руками. — Пых-то вон какой мелкий по сравнению с тобой. Да к тому же огненный зверь, духовный. Такого голыми руками не возьмёшь — тут хитрость нужна.

Ульф задумался над этим всерьёз, наморщив лоб.

А я стоял и ловил себя вот на чем. Вся эта болтовня — про рыбок и мышку, про то, кто кого не словил — отчего-то меня согревала. Будто с груди скатывался камень. После всего, что навалилось за день — Совет, Алекс с его склянкой гнили, проснувшийся под горой бог, будто кто-то приоткрыл окно. Дышать стало легче.

Ульф потопал к нам, и Пых, бросив прятки, рванул следом. Вскарабкался по штанине великана, перебрался на широкое плечо и уселся там, обвив хвостом-уголёчком его шею. Будто и не он только что водил здоровяка за нос по двору.

— А что мы будем делать теперь? — спросил Ульф, остановившись перед нами.

Я глянул на Эйру, потом на великана.

— Теперь, дружище, мы будем ковать оружие. — Я кивнул в сторону навеса с горном. — Самое важное, какое нам пока выпадало. Ну или почти самое важное. Тут уже мерить не получается.

— Большое?

— Не очень. Но хитрое.

— А потом?

— А потом заберём всё, что нам причитается. До последней монетки.

Тут меня кольнуло. Усатый ведь так и не вернулся. Ушёл со своими охотниками к восточному склону, гонять одержимого Торна, и с тех пор ни слуху ни духу. А ведь в каверне, по словам Октавио, теперь и находиться нельзя из-за жара. Где он сейчас? Цел ли?

Я придавил эту мысль. Брок — мужик крепкий, не первый год по диким землям мотается. Восьмая ступень, ветеран с мандатом Гильдии. Если кто и выкрутится из любой передряги, так это он. Цел он. Точно цел.

— А потом, — повторил я уже тверже, — сядем и решим, что дальше.

— Дальше? — Ульф наклонил голову, как пёс, услышавший незнакомое слово.

— Цель-то прежняя. — Я машинально тронул кошель под рубахой, где лежал Камень с тлеющим внутри огоньком. — Мне камень нужно в себя вобрать до конца. А где это делать — пока не знаю. Не здесь же, под боком у проснувшегося бога и чужого флота.

Сначала заказ. Болт для Спящего. А там…

Я посмотрел на них двоих — на простодушного великана с огненной мышью на плече и на жилистую девчонку с Гряды, что глядела на меня зимними глазами и ждала. Поймал себя на том, что говорить не хочется громких слов, а сказать всё равно надо.

— Чувствую я, — проговорил негромко, — что жизнь меня дальше зовёт. — Я перевёл дыхание. — И я бы хотел, чтобы в это приключение мы отправились вместе.

Под навес мы зашли втроём — Ульф топал следом, Пых покачивался у него на плече.

— Ну всё. — Я прихлопнул в ладоши глянув на Эйру. — Есть живо! И ты, и я. Голодным к горну не встану и тебя не пущу.

Эйра спорить не стала. Примостилась на краю каменной лавки, подтянула поднос, что принесли с собой со двора. Хлеб, холодное мясо, шмат жёлтого сыра, кувшин со взваром.

Ели быстро, без церемоний. Я переломил хлеб, натолкал туда мяса и, жуя, говорил.

— Слушай. Времени у нас не «в обрез», его попросту нет. — Я ткнул куском в сторону ворот, откуда долбило. — Зверь прёт наверх, флот в проливе, каждый час на вес золота, так что про двадцать болтов и думать брось.

— А сколько вытянем? — Эйра хлебнула из кувшина.

— Два. — Я выставил пальцы. — И то если сработаемся быстро, без лишних движений и переделок. Кую один сам, на нём и проверю всё, нащупаю, где какая болячка вылезет. А ты рядом.

— Чего делать-то?

За это я её и люблю — по делу спросит, без долгих «а чего это ты», «а давай и я сама».

— Греешь да подаёшь. — Я отложил недогрызенный кусок, потёр ладони. — Держишь горн ровным. Я тебе уже говорил — у тебя жар через воздух идёт лучше, чем у любого из нас. Вот и держи мне болванку в одном тепле, пока я бью. Чуть остыла — ты её своим коконом обратно подхватываешь, не дожидаясь, пока я крикну. Флюс под рукой, кровенец под рукой. Я руку протянул — оно уже там. Понятно?

— Понятно. — Кивнула. — А Ульф?

— Ульф на кувалде. Куда ж без него.

Великан, услышав имя, заулыбался во весь рот.

— Ульф бьёт! — гордо сообщил он.

— Бьёшь, бьёшь.

Доели. Я смахнул крошки с верстака, разложил инструмент. Снаружи темнело — небо над двором из серого становилось чернильным, и только багровые сполохи великих горнов подкрашивали его снизу. Где-то ухнуло раз, другой. Баллисты, что ли. Или гора. Не разобрать.

— По форме, — начал я, пока Эйра выгребала угли в горн. — Этот не как прошлые. Прошлым надо было войти и разорваться внутри, а этому рваться нельзя — ему надо войти неглубоко, и встать намертво.

— Поясок, — сказала она. — Уже поняла.

— Да только есть проблема, до которой я раньше не додумался. Этот упор всё на себя примет. Наконечник-то нырнёт, а поясок упрётся, и в этот самый миг по нему так саданёт, что простое кольцо в лепёшку сплющит. И болт уйдёт глубже, чем нужно. К ядру.

Эйра разогнулась, смахнула пот со лба. Помолчала, прикидывая.

— Тогда упору плоским быть нельзя, — проговорила с расстановкой. — Плоский — да, сомнётся. А вот если не кольцом его, а… — она поводила в воздухе рукой, подбирая слово — клином. Конусом. Чтоб не в лоб бил, а как бы растекался по броне. Развозил тяжесть в стороны. У нас на Гряде так лемехи чинили, чтоб о камень не крошило. Не стенкой ставишь, а скосом.

А ведь верно говорит. Я-то всё про плотность гадал — навалить Магмы, кольцо уплотнить, чтоб не далось. А она зашла совсем не оттуда.

— Скос — это хорошо придумано, — сказал я. — Да только одним скосом не обойдёшься. Прикинь сама: конус упрётся, тяжесть разведёт — а вот на кромке, где он в чешую упирается, всё одно найдется точка, в которую вся сила стечётся. Вот там и лопнет.

— И как тогда?

— А вот как. — Я отложил зубило, ухватил уголёк и принялся чертить по закопчённой плите верстака. — Скос твой делаем, но не сплошняком. Под него, в тело болта, пущу Магму вглубь, прямо под конус. Чтоб конус не сам по себе торчал, а на уплотнённую сердцевину опирался. Скос тяжесть разводит — сердцевина её под собой держит. Поодиночке — грош цена обоим. А вот вместе…

Эйра склонилась над моими каракулями. Стукнула большим пальцем по указательному.

— Вместе — лемех на наковальне, — договорила.

— Во-во. Оно самое.

Она глянула на меня снизу вверх. В серых глазах что-то промелькнуло. Вроде как одобрила. А может, удивилась, что я её задумку не отмахнул в сторону, а подхватил и до ума довёл.

Взялись.

Болванку выбирал не просто. Переворошил то, что валялось в углу — мешок с диким каменным железом да другой, с железом высшей пробы. Дикое потяжелее, поплотнее, для упора в самый раз, но капризное, без флюса с ним намаешься. Взял дикое. Этому болту нужна тяжесть в пояске — его ж не вдаль метать, а в упор вгонять, так что пусть будет оно.

— Это? — Эйра вскинула бровь, оглядывая тёмную болванку.

— Это. Готовь пепельный флюс. Возни с ним больше, но без него порода расползётся.

Сунул болванку в горн. Эйра свела над ней ладони и воздух вокруг железа задрожал, потёк маревом. Жар не расходился по всему горну, как обыкновенно бывает, а сбивался вокруг заготовки тугим коконом. Болванка взялась вишнёвым, после оранжевым. Очень полезный в работе навык!

Я косился на это краем глаза и не мог насмотреться. Вот так запеленать металл воздухом, как одеялом, чтоб с краёв не остывал!

Развернул перед собой сетку Системы.

[Заготовка: дикое каменное железо. Чистота 81 %. Неоднородность структуры — высокая. Рекомендация: пепельный флюс перед проковкой, иначе раскол по жиле при осадке.]

Так и есть. Кивнул сам себе, зачерпнул флюса на кончик ножа, бросил на раскалённый металл. Зашипело, выгорело синим. Запах пошёл горький, с серой пополам.

Вытащил болванку на наковальню.

— Ульф. По моей руке.

Великан перехватил кувалду поудобнее, расставил ноги. Я ткнул клещами, легонько кивнул, и кувалда ухнула вниз. Раз. Болванка села, пошла шире. Я повернул, снова показал. Снова удар. Мы били тело будущего болта, гнали металл от середины к концам, оставляя в середине утолщение — будущий поясок.

Дело шло. Но дикое железо есть дикое. На третьем десятке ударов по краю утолщения поползла волосяная трещина — Система высветила её раньше, чем глаз бы поймал.

[Микротрещина. Развитие по жиле. Через 4–6 ударов — раскол пояска.]

— Стой! — Я вскинул руку. Кувалда замерла в верхней точке.

Эйра вскинулась:

— Что?

— Жила пошла. Тут. — Я ткнул клещами, хотя сама трещина была ещё не видна. — Если сейчас бить дальше — поясок лопнет.

— Где? Не вижу я ничего.

— Чутье у меня. Доверься. — Растолковывать было некогда, да и незачем. — Грей мне вот тут, отдельно. Жарче давай. Надо проварить, жилу заварить, пока не разбежалась.

Эйра переспрашивать не стала. Сдвинула кокон, согнала весь жар в одну точку — куда я показал. Металл там полыхнул ярче, добела почти. Я лёг левой ладонью поверх клещей, потянул из Нижнего Котла и погнал Огненную Ци в кромку. Чтоб зерно металла поплыло, сошлось краями и затянуло намечавшийся надрыв. Внутренний Горн отозвался низким гулом, в висках застучало.

[Проварка. Жила затягивается. Структура в зоне — 71 %… 78 %… 84 %.]

Пошло. Трещинка-намёк растаяла, металл сросся.

— Теперь флюса. Самую малость. — Я отнял руку, переводя дух, а Эйра уже совала мне нож с порошком, команды не дожидаясь. Умница.

Бросил, зашипело. И опять — Ульфу кивок, кувалда вниз.

За стенами так грохнуло, что с навеса труха посыпалась. Земля под наковальней вздрогнула. Пых на стропилах тревожно пискнул, рассыпав сноп искр. Ульф задрал голову.

— Бей, Ульф. — Я от заготовки не оторвался. — Не слушай. Гора сама по себе, мы сами по себе.

Великан выдохнул и саданул ровно туда, куда я хотел.

Мы так ушли в работу, что весь свет отвалился куда-то за край. Грохот, рога, чужой флот — всё осталось за стенами двора, а тут лишь горн, наковальня, оранжевый ком железа да три пары рук, что ходили как одна. Эйра гнала жар воздухом. Я держал форму и Ци. Ульф бил. Удар, поворот, ещё удар. Эйра подхватывала остывающий край раньше, чем я успевал понять, что он остывает. Я тянул из Котла, заваривал шов, и снова под молот.

Конус под пояском дался не сразу — дважды пришлось угол править, Система говорила, что скос крут и кромка стянет всю тяжесть в одну точку. Я сбавлял угол и гнал Магму под основание. На третий раз сетка наконец мигнула:

[Геометрия упора — в допуске. Сердцевина уплотнена. Расчётная стойкость пояска — удовлетворительно.]

Я разогнулся. Пот заливал лицо, рубаха на лопатках присохла. Ульф отдувался, навалившись на кувалду. Эйра отвела со лба прилипшую прядь, размазав по коже чёрную полосу, и не сводила глаз с болванки на наковальне.

Перед нами лежала первая форма. Болтом её ещё не назовёшь — заготовка корявая, тёмно-вишнёвая, ещё дышащая жаром. Но уже с телом, с клином-наконечником и пузатым скошенным пояском под ним.

— Есть, — выдохнул я. — Начальная форма готова.