Провожатый вёл нас уже по третьему ярусу Цитадели, и с каждым поворотом коридоры становились шире, а факелы — реже. Здесь их заменяли жаровни с белым алхимическим пламенем. Чисто и пахнет горячей медью.

Наконец, упёрлись в высокие в два моих роста двери с железной оковкой. За ними глухо бубнили голоса.

Провожатый поднял руку, мол, погодите, и прижался ухом к створке. Постоял так пару секунд. Поморщился.

— Там спор идёт, — сказал он вполголоса. — Жаркий. Лучше бы обождать, пока господа мастера…

— Времени ждать нет, — оборвал я. — Совсем.

Сказал негромко, но так, чтобы он понял: это не просьба. Мужик нервно дёрнул щекой, оглянулся на дверь, снова на меня. Взвесил, видимо, что страшнее — прервать совет или объясняться потом, почему мастер с оружием против лорда простоял под дверью час.

— Ждите здесь, — выдавил он и потянул створку на себя.

Дверь приоткрылась, выпустив наружу обрывок чьей-то фразы на повышенных тонах, и закрылась за его спиной.

Голоса внутри смолкли. Пауза. Потом заговорили снова, но уже тише, короче. Характер разговора за дверью переменился — это слышалось даже через дерево. Тише стало, отрывистее.

Эйра стояла рядом, вытянувшись в струну. Постукивала пальцами по бедру — нервничает.

Створка приоткрылась. Провожатый высунул голову, кивнул сразу обоим.

— Если по оружию — Иль-Примо вас выслушает. Заходите.

Я повернулся к Эйре. Она выдохнула, подобралась, и лицо у неё в один миг стало деловым.

— Говоришь ты, — шепнула. — Это всё твоя задумка. Я просто постою рядом.

— Сойдёт, — ответил я так же тихо, и мы вошли.

Зал был поменьше того, круглого, где меня когда-то судили. Не зал даже — переговорная. Длинный стол тёмного камня, кресла с высокими спинками. Жаровни по углам. И люди.

Иль-Примо — посередине, в своём неизменном белом фартуке поверх рубахи. По обе руки Совет: сухопарый Октавио и Сильвия с гладко зачёсанными волосами. Гора не было.

А напротив сидела делегация.

Алекс. Рыжий вихор ни с чем не спутаешь. Серый балахон он сменил на приличную тёмную куртку. Сцепил пальцы на столешнице, хмурый, упрямый. По бокам — двое целителей. Эти мне знакомы: светловолосая женщина с уставшими глазами и лысый, бледный, ну до того похожий на Ориана, что хоть смейся, только отмытого от южного загара. Оба были там, в круглом зале, когда меня вынимали из каморки.

И ещё один, кряжистый. В годах, седой, волосы зачёсаны назад, борода в две короткие косицы. Руки лежали на столе спокойно, и эти руки я прочёл прежде, чем он поднял на меня глаза. Ожоговые мозоли. Белёсые проплешины старых подпалин — от запястий и выше, туда, под закатанные рукава. Полумесяц шрама на предплечье. Такой остаётся, когда тебя прижмёт заготовкой к краю горна.

Кузнец из тех, кто у огня не год и не два — десятки лет.

Что-то в нём было от Брандта. Словно взяли Ржавого Беса, состарили, высушили да вытряхнули из него всю злость. Глаза не злые — тихие, усталые даже. Смотрел он на меня без задора — просто смотрел, как глядят на чужую поделку, прикидывая, чего она стоит.

Ну вот. Всё понятно. Алекс зря времени не терял — склянку свою уже показал, и кузнеца успели притащить. Шустро.

Я прошёл к центру зала. Эйра встала на полшага позади.

Иль-Примо поднялся.

— А, Кай! — старик махнул рукой, и в голосе его было что-то почти радостное. — Входи, входи. Ты очень вовремя.

— Грандмастер. — Я кивнул ему, потом остальным, по кругу. Делегация начала подниматься следом за стариком — видно, неприлично сидеть, когда он стоит. Следом за делегацией начали вставать и члены совета, картина получилась странной. — Мастера.

— Добрый день, — тихо сказала Эйра за моей спиной.

На Алекса я посмотрел отдельно. Тот взгляд выдержал — не отвёл глаз, не дёрнулся. Только желваки на скулах обозначились чуть резче.

— Садитесь, прошу, — Иль-Примо повёл ладонью над столом. — Все садитесь. Выслушаем.

Делегация и члены совета опустились обратно. Мы с Эйрой остались стоять — садиться я не стал, да и не хотелось. На ногах говорить проще.

Старик опёрся сухими пальцами о столешницу.

— Признаюсь, Кай, я ждал тебя. Сильно ждал. Был уверен, что первым с предложением по Спящему придёшь именно ты. — Он чуть наклонил голову. — И был удивлён, когда тебя опередили.

Я кивнул ещё раз, снова глянул на Алекса.

— Я мог быть первым, Грандмастер. Мог прийти даже не один, а вместе с ним. — Я повёл глазами в сторону рыжего. — Мы с Алексом давно знаем друг друга. Он талантливый целитель и алхимик, один из лучших, кого я встречал. И со своей идеей он сначала пришёл ко мне.

В зале стало тихо. Сильвия медленно повернула голову — сначала ко мне, потом к Алексу. Лысый целитель сложил пальцы домиком.

Иль-Примо поднял брови.

— Вот как. Отчего же ты отказался? — Он прищурился. — Раз ты пришёл отдельно и позже, иного вывода я сделать не могу.

Я посмотрел старику в глаза.

— А вы сами не понимаете причину, Грандмастер?

Пауза. Иль-Примо переглянулся с Октавио. Тот сжал губы в нитку. Потом взгляд старика ушёл на Алекса — мрачного, неподвижного — и вернулся ко мне.

— Решение нравственного толка, надо полагать, — проговорил он медленно.

— Так и есть.

Седой кузнец коротко фыркнул — то ли прыснул, то ли просто выдохнул через нос — не разберёшь. Косицы бороды качнулись. На меня он при этом не смотрел — смотрел куда-то в стол, и по лицу его невозможно было понять, что это: насмешка над моим чистоплюйством или что-то другое.

— Вопрос этот имеет место быть, — сказал Иль-Примо, не дав тишине загустеть. — Он трудный. И именно его мы сейчас и обсуждаем с Советом и с мастерами. — Старик повёл ладонью в сторону седого. — К слову. Ты, верно, не знаком. Мастер Раньеро, с южных горнов. Сорок два года у огня. Когда тридцать лет назад треснула опорная плита Третьего Великого Горна, и никто не брался её варить на живом жаре — потому что глушить Горн нельзя, он остывает раз в столетие — Раньеро проработал в жерле одиннадцать дней. Сменщики выгорали за полдня. Он остался один и довёл шов до конца.

— После того и оглох на левое ухо, — спокойно добавил Раньеро, не поднимая глаз. Голос у него был под стать рукам — низкий, прокалённый. — Говорите громче, молодой мастер, коли что важное скажете.

— Учту, — ответил я.

Хм. Одиннадцать дней в жерле работающего Горна. Это не похвальба и не легенда для подмастерьев — такое не выдумывают, такое видно по коже. Понятно, почему именно его позвали. Если Совет решит ковать носитель для дряни Алекса, нужен кузнец, способный работать с материалами высшего порядка. И вот он сидит. Уже здесь.

— Остальных, полагаю, ты знаешь, — продолжил Иль-Примо. — Старшие Целители Духа.

— Знаю. — Я кивнул женщине и лысому. — Спасибо, что представили, Грандмастер.

Иль-Примо откашлялся в кулак. Сел обратно в кресло, положил руки на подлокотники и разом подобрался. Светский тон кончился, это было видно по глазам.

— Что ж. Раз ты здесь, Кай, и раз ты отказал своему товарищу… — он чуть подался вперёд, и взгляд его стал тем самым, цепким, каким он когда-то рассматривал трещину в моей заготовке, — следует ли понимать, что у тебя есть иной вариант? Другое сонное оружие против Кальцифер-Тхуна?

— Есть, Грандмастер, — сказал я. — Но прежде я хотел бы сказать пару слов о том, что предлагает Алекс.

— Риски нам известны, мастер Кай, — Октавио даже не дал мне закончить вдох. Голос ровный, размеренный. — Мы взвесили их все. Как взвесили и то, насколько действенным может оказаться это средство. Возвращаться к началу спора нет нужды.

Я помолчал, глядя на него. Опять этот мужик включил свой гонор. Ладно. Не время беситься. Спокойно.

— При всём уважении, мастер Октавио, я не уверен, что хоть кто-то из присутствующих понимает до конца, о чём речь. — Я обвёл взглядом стол. — Никто из вас не был свидетелем тех событий, включая Алекса.

Рыжий дёрнулся, но смолчал.

— Никто из вас не видел, что такое Чёрная Гниль на самом деле. Не видел Мать Глубин. А это существо пострашнее отдельно взятого духовного лорда. Барон Каменного Предела погиб, пытаясь её уничтожить. В руках у него было оружие, какого тот край не знал ни до, ни после — говорю это честно, без ложной самопохвалы. И он умер, лишь ранив тварь. — Я говорил негромко, но в зале было так тихо, что хватало. Видел, что Раньери тоже все прекрасно слышал, не смотря на глухоту, о которой он сказал — А дальше начали умирать люди. Сначала кашель. Потом чернеют жилы. Потом человек гниёт заживо на глазах, и зубы у него выпадают в миску с похлёбкой. Зараза ушла в колодцы, в воду, в землю. Я сам застал не всё, но я знаю, чем это кончается. И я видел вот что: эта дрянь так перестроила ядро Матери Глубин, что его было почти невозможно уничтожить. Скверна не просто гасит жизнь — она встраивается. И мы понятия не имеем, что будет, когда эта хворь поступит в тело существа настолько высокого порядка, как Кальцифер-Тхун. В тело, которое дышит в ваши Великие Горны.

Я перевёл дыхание.

— Поэтому я считаю, что это оружие нельзя даже рассматривать, каким бы действенным оно ни казалось на первый взгляд.

— И всё же, — Октавио сухо постучал пальцем по столу, — сидящие здесь — далеко не глупцы, мастер. Мы прекрасно понимаем риски. Но понимаем и другое: под этой крышей собраны сильнейшие Целители Духа материка и островов. Заразу, которую в вашем Пределе, судя по всему, так и не научились лечить за годы, здешний подмастерье, — кивок в сторону Алекса, — купировал за несколько дней. Благодаря ресурсам Грандмастера и школе Цитадели. Так что я прошу вас взвешивать слова, когда вы сомневаетесь, что Совет осознаёт угрозу.

Он откинулся на спинку кресла. Раздражён и не скрывает.

— Мастер Октавио прав, Кай, — голос Иль-Примо прозвучал мягче, и от этого спор как-то сам собой осел. — Чтобы взвесить угрозу, в лицо её знать не обязательно. Хватает разума, трезвой головы и ремесла. У тех, кто сидит здесь, это есть. — Старик качнул головой. — Но за прямоту тебя уважаю. Слово твоё на обсуждении не пропадёт, обещаю. А теперь… — он приподнял сухую ладонь, — выкладывай, что у тебя за вариант.

Я помолчал. Стена не глухая, но всё-таки в каком-то смысле стена. Старик умён, его страшилками про гниющие колодцы не проймёшь — он будет считать. Стало быть, и давить надо туда, где моё оружие берёт числом, по счёту. А решать… решает пусть сам. Лишь бы решил правильно.

— Ладно, — кивнул я. — За основу берём «Пробойник Глубин». Геометрия выверена, образцы вы видели — наконечник броню высшего порядка пробьёт. Но начинку меняем подчистую. Ни кварца, ни заряда. Этому болту рваться внутри нельзя. Ему надо войти неглубоко и встать.

— Встать? — Сильвия повела бровью. — Снаряду, что прошивает такую чешую?

— Ограничитель хода. Позади наконечника — широкий упорный поясок, уплотнённый Вливанием Магмы. Наконечник проходит броню, поясок встречает её и гасит остаток хода. Тело болта ложится в мягкие ткани, в слой каналов, и не достаёт до ядра. Расчётная глубина — от восьми десятых до полутора локтей. Ядро остаётся целым. Горны остаются целыми.

Раньеро медленно поднял голову. Впервые посмотрел на меня по-настоящему цепко.

— А дальше — главное, — продолжил я. — На теле снаряда, за пояском, идёт рунный контур. Не боевой. Два знака, которых нет в ходовых библиотеках: один рассекает тонкую привязь, второй удерживает бесплотное. Мы с Эйрой подняли их сегодня из книг, что прислал Грандмастер. «Семь рассуждений о боге острова» и дневник современника Семерых основателей.

— И что же эти знаки делают? — спросил Иль-Примо тихо.

— Глушат зов. — Я выдержал паузу. — В дневнике прямо сказано: существа этого порядка не живут сами по себе. Они связаны в общую сеть, в единую волю, и у каждого есть канал — бесплотный узел в груди, через который идёт связь. Отрежь зверя от сети — и он уснёт сам, естественным сном. Без яда и скверны. Без заразы в дыхании, которым топятся ваши Горны. Семеро основателей, судя по всему, именно так и поступили: сначала оглушили, потом сковали. Я видел печать в каверне своими глазами — столбы держат тело, но сердце всей вязи целит не в плоть. Наутиз и Иса. Воля и поток. В грудь. Книги это подтвердили слово в слово.

В зале молчали. Лысый целитель перестал держать пальцы домиком.

— Конфликт контуров я решил, — добавил я, опережая вопрос Раньеро, который уже открыл было рот. — Пробивная амальгама на кромке — жертвенная, выгорает при проходе брони дотла. Поясок с Исой стоит между ней и знаками Глухоты стеной, гасит остаточное поле. К моменту, когда снаряд остановится, на нём живым останется только то, что должно работать.

Я положил ладони на спинку пустого кресла перед собой.

— Теперь по срокам и рискам. Риска это оружие не несёт. Худшее, что может случиться — оно не сработает, и зверь просто получит дырку в шкуре, какую он и сам не заметит. Я даже предлгаю сделать его чуть короче, чтобы наверняка не задеть ядро. Изготовить его можно быстро: основа отработана, руки набиты. Сегодня болт будет готов. — Я обвёл глазами стол. — Я понимаю, что Совет, скорее всего, оставит оба оружия. Это разумно — иметь запасной ход, если первый не сыграет. Но я прошу об одном: первым должно идти моё. Снаряд, который не несёт заразы, против снаряда, последствий которого не возьмётся предсказать никто в этом зале. По сути, это самое разумное из всех возможных решений. И поступи вы иначе — я бы крепко задумался, с кем вообще имею здесь дело.

По залу прокатились возмущённые шепотки — я слышал, как кто-то из целителей втянул воздух сквозь зубы, как Сильвия что-то коротко бросила Октавио.

Раньеро снова фыркнул, на этот раз отчётливо.

— Дерзкий малый, — проговорил он вполголоса, ни к кому не обращаясь. Косицы качнулись.

Иль-Примо поднял руку. Не сказал ни слова — просто поднял ладонь над столом, и зал потихоньку смолк.

Грандмастер откашлялся в кулак. Потом положил обе ладони на стол.

— Признаюсь, Кай, я впечатлён. — Он говорил медленно, как будто взвешивал каждое слово. — Провести такое исследование за неполный день… По книгам, которых до тебя никто толком не открывал десятилетиями. — Старик покачал головой. — Я всё больше убеждаюсь, что мы тогда едва не совершили огромную ошибку. Там, на испытаниях. Когда чуть не отказали тебе в праве стоять среди претендентов у горнов Цитадели.

Он помолчал.

— Я вижу, как всё продумано. Поясок, жертвенный контур, изоляция знаков. И то, что ты нашёл уязвимую точку в теле существа… это прекрасная новость. Как нельзя кстати.

— Он дерзок, — негромко произнесла Сильвия. Руки её лежали на столе неподвижно, белые полоски старых ожогов выделялись на коже. — Позволяет себе говорить с Советом так, будто…

— Он говорит то, что считает нужным, — голос Иль-Примо стал твёрже. — И это правда. Разве нет, Сильвия?

Он посмотрел на неё прямо.

— Если есть два оружия, и одно несёт в себе угрозу, а второе — нет… разве можно помышлять о том, чтобы первым пускать в ход то, что с угрозой? Разве здесь вообще есть предмет для обсуждения?

Я смотрел на старика и понимал, к чему он клонит. Он не давил — он бил по разуму, потому что в зале сейчас говорили в основном самолюбие да усталость. День слишком длинный, страха слишком много. Люди держались за своё уже не оттого, что верили, а оттого, что отступить было бы стыдно.

Сильвия, похоже, это уловила. Плечи у неё опустились.

— Верно, — проговорила она потише. — Вы правы, Грандмастер. Простите мне эту глупость.

Иль-Примо кивнул без всякого торжества.

Да уж. Старик держал их всех в кулаке. Не будь его — тут бы всё расползлось, к гадалке не ходи: Совет грызся бы до рассвета, Алекс дожимал бы своё, Октавио укладывал бы слова кирпич к кирпичу, и к утру остров остался бы ни с чем, не считая сорванных глоток.

Грандмастер молчал секунд тридцать, никак не меньше. По углам потрескивали жаровни. Где-то в глубине, через всю толщу камня, глухо ухнуло — гора напомнила о себе.

Потом поднял голову. Прошёлся взглядом по всем подряд — Октавио, Сильвия, целители, Раньеро, Алекс. И встал на мне.

— Впервые, — сказал он тихо, — даю добро без всякого совета. Под свою личную ответственность. — Пауза. — Куй своё оружие, Кай. Не теряй ни часа. Приступай прямо сейчас.

У меня внутри что-то отпустило.

Затем старик повернулся к Алексу.

— Что до твоего средства… Совет уже высказался по нему достаточно. И я, как и Совет, понимаю: если иного выхода не останется — придётся использовать и его. Время подумать, как быть дальше, у нас будет. Поэтому я принимаю и это оружие. — Он поднял палец. — Но оно будет вторым в очереди. Охотники пойдут к Спящему с двумя снарядами. Сперва — Кая. И только если оно не сработает — второе.

Раньеро оживился. Распрямился, развернул плечи, и косицы бороды качнулись — видно было, что у старого кузнеца зачесались руки. Сорок два года у огня, а глаза загорелись, как у подмастерья перед первой самостоятельной поковкой. Ему было плевать на споры, просто хотелось ковать.

А вот Алекс помрачнел пуще прежнего. Скулы заострились, пальцы на столе сжались в замок. Уязвлён. Его «гениальное решение» только что задвинули на вторую полку при всех. Он не смотрел ни на кого. В стол смотрел.

Мне даже на секунду стало его жаль.

— Вопрос оплаты вашего труда остаётся неизменным, — продолжил Иль-Примо, обводя взглядом нас обоих. — Когда оба оружия будут готовы, вы получите всё, о чём попросите. В рамках разумного, конечно. Но рамки эти крайне широки, сами понимаете почему.

Ещё бы не понимать. Когда под горой ворочается бог, а в проливе стоят сорок чужих вымпелов, торговаться о цене как-то глупо.

Старик ещё раз оглядел зал, потом повернулся к членам Совета.

— Если есть возражения — можете высказать их сейчас.

Он ждал. Октавио молчал, глядя поверх стола. Сильвия молчала. Целители не шевелились.

Иль-Примо удовлетворённо кивнул.

Потом поднял руку и вытер лоб. И я увидел — ладонь у него подрагивала. Мелко, едва заметно. Старик держал на себе остров, Совет, войну и проснувшегося бога разом — и держался, кажется, уже на одной воле. Сколько ему? Никто не знал. Но сегодняшняя ночь старила его быстрее любых лет.

— В таком случае, все свободны, — сказал он. — Приступайте к работе.

Уважаемые читатели. Автор с семьей уехал в долгожданный отпуск. Следующая неделя будет без прод. Спасибо что остаетесь с нами. До встречи через неделю.