— Нужны мне от Платона приветы как козе — баян, — заявила Брюнхильда.

— Ну, ну… Цыпа, ты язычок-то прикуси. При живом муже нагуляла, — кивнул щуплый на Понтия, — а ещё в позу становишься. Радоваться нужно, что муж от тебя не отказывается. Отсидит своё, выйдет — поговорите. А до тех пор он меня попросил, чтобы я за тобой присматривал. Ты не боись, я тебе ничего не сделаю. Если кто подкатит — так и говори, что за тобой Щавель приглядывает, все вопросы к нему. Ну и, это… С мужиком жить тоже негоже. Да, мужик? Сам-то не сообразил, что на чужой каравай рот не разевай, а? — Щавель хлопнул дядю Гену по плечу. — Давай, пакуй манатки и катись.

— А не пошёл бы ты сам отсюда? — выдвинул дядя Гена встречное предложение.

— У-у-у, как разговор-то повернулся! Малыш, вытащи господина на улицу, мы с ним там по-мужски переговорим, чтобы даму не пугать.

— Не трогайте его! — подскочила Брюнхильда. — Да кто вы вообще такие, чтобы мне…

— Сядь, — срезал её Щавель. — В мужские дела не лезь. Место своё знай. А то ведь я Платону могу сказать, что ты нечаянно на ножик упала. Раз пятнадцать. Пол помыла, скользкий был.

Амбал по кличке Малыш положил руку на плечо дяди Гены. Тот встал и повернулся к выходу. Дядя Гена был взрослым и опытным. Он прекрасно понимал, что драке — быть, и что в этой драке ему не выстоять, а может, и не выжить. Но не считал это поводом разносить общую кухню. На улице действительно будет удобнее. А согласно славянским поверьям, и душа в открытое небо, без потолка, легче и охотнее улетает.

Поэт тоже был опытным, пусть и не настолько взрослым, как дядя Гена. Он как упал в прихожей — так и лежал, имитируя потерю сознания. А что? Одного взгляда на Малыша хватило бы любому вменяемому человеку, чтобы понять: ловить тут нечего, если у тебя нет дробовика. Поскольку Господь не осчастливил поэта дробовиком, он притворился мёртвым. Впрочем, на него никто не обращал уже внимания и за мужика его никто почему-то не считал, хотя именно он таковую роль в отношениях с Брюнхильдой недавно исполнял, в отличие от дяди Гены, который страдал сейчас ни за что.

Малыш толкнул дядю Гену в спину, направляя его на выход, куда тот и без того стремился. Что ж, бывают такие люди, которые полагают необходимым вмешиваться в процессы, прекрасно и без них налаженные, чтобы создавать иллюзию собственной полезности. Автобус, отъезжающий от остановки толкать, например.

И тут за спиной Малыша появилась Диль.

Без лишних слов она врезала амбалу ногой под коленку. Тот вскрикнул и рухнул на оба колена. Диль схватила его за жиденькие волосы, рывком оттянула голову назад и ребром другой ладони долбанула куда-то в область горла. Глаза Малыша закатились, и он обрушился уже абсолютно, лишившись сознания.

Щавель сориентировался молниеносно, однако не в ту сторону. Бывают, знаете, такие люди, которые, увидев несущийся на них со скоростью выше сотки грузовик, задорно кричат: «А ну, кто первым свернёт⁈»

Щуплый бандит схватил со стола нож, которым Брюнхильда нарезала хлеб, и попытался воткнуть его в спину Диль. Та плавным движением перехватила его руку, выкрутила. В сопровождении сдавленного крика нож выпал и вонзился в половицу рядом с головой лежащего Малыша.

— С-с-с-су-у-у-у… — вопил Щавель, выгибаясь так, будто осознал, что всю свою жизнь жил неправильно, и чтобы сохранить к старости хоть какие-то двигательные функции, самое время заняться йогой.

Наверное, он хотел сказать: «ка», но не успел. Так его вопль и остался постыдным признанием в неслучившемся конфузе. А не успел он потому, что Диль заговорила холодным тоном:

— Ещё раз сюда придёшь — убью. Пришлёшь кого-то — убью обоих. Я тебя запомнила и найду, не спрячешься. Платону передашь сообщение от моего хозяина, запомни дословно, за каждую ошибку я буду ломать тебе палец: «К Брюнхильде не лезь. Если она захочет, чтобы ты к ней вернулся — даст знать сама. Хватит женщине жизнь портить. Все ошибки совершают, и жизнь каждого наказывает, вовсе не обязательно самому трудиться». Повтори!

— С-с-с-су-у-у-у…

— Мизинец или указательный?

— Да понял я! Пусть к бабе своей не лезет, пока сама не попросит!

— Ты должен был запомнить дословно. Повторяю…

Пять минут спустя Щавель повторил слово в слово всё, что от него требовалось. К этому моменту потянулся и проснулся Малыш, и оба незадачливых рэкетира покинули гостеприимные стены.

— Их счастье, что я легко сознание теряю, — сообщил, поднимаясь, поэт. — Уж у меня бы так легко не отделались.

— Может, оно и к лучшему, — сказал дядя Гена. — Что б мы потом с телами делали…

— Я бы помогла избавиться от тел, — сказала Диль. — Есть много способов.

— Ты ведь говорила, что никому не причинишь вреда, — вспомнила Брюнхильда.

— Да. Но я прилетела к хозяину, описала ему ситуацию, и он дал разрешение.

Маленький Понтий вышел из-за стола, приблизился к Диль и обнял её. Фамильярка вздрогнула, погладила ребёнка по голове.

— Научи меня драться, — попросил Понтий.

— Я… не умею драться. Я просто сильная и быстрая.

— Я тоже хочу стать сильным и быстрым!

— Ты ведь просто человек. Даже если станешь самым быстрым и сильным среди людей, я всё равно буду сильнее. И быстрее.

— Но я не хочу с тобой драться. Только с негодяями. Чтобы маму защищать.

* * *

Проснувшись утром, Брюнхильда зевнула, открыла глаза и увидела сидящую на подоконнике Диль. Фамильярка выглядела как котёнок под дождём: несчастной и покинутой.

— Ты чего? — удивилась Брюнхильда.

— Последний день.

— Какой последний… А, да. Ну и хорошо. К хозяину вернёшься. Или он у тебя сволочь?

— У меня самый лучший хозяин в мире!

— А чего тогда нос повесила?

— Я так и не пригодилась тебе. А хозяин надеялся, что я тебе жизнь изменю.

Брюнхильда хмыкнула и встала. Подошла к подоконнику.

— Много хочет твой хозяин, вот что скажу. Чтобы человеку жизнь изменить, надо, чтобы человек изменился. А как ты его изменишь, когда он сам не хочет? Может, и хочет, но не будет…

— А ты хочешь измениться?

— А ты думаешь, я, дура такая, сама себе сильно нравлюсь? Думаешь, не понимаю, что сама себе всё это устроила? Мы с Платоном, вообще-то, душа в душу жили. Слова худого мне ни разу не сказал. Если б не надурила, так и жили бы…

— Тогда Понтия бы не было.

— Был бы. Только от Платона.

— То был бы не Понтий.

— Ну и что ты хочешь сказать? Что я всё правильно сделала?

— Нет, конечно. Я хочу сказать, что правильные поступки надо совершать в настоящем, а не в прошлом.

— Легко сказать, да трудно сделать. Что ж я, виновата, если мне любой мужик только подмигнёт — и я себя не помню!

Диль размышляла секунд десять, после чего спрыгнула с подоконника. Её холодная ладонь схватила запястье Брюнхильды.

— Едем!

— Куда?

— К другу.

— Мне ж работать надо!

— Не надо, я в обед всё перестираю.

— А Понтий?..

— Дядя Гена его с собой на работу возьмёт.

* * *

За прошедший год Серебряков аклиматизировался и вновь перешёл с ранних подъёмов на ранние отбои. Ложился он часов в пять утра, просыпался, как следствие, после полудня и до двух часов точно был не в кондиции. Соображал туго, избегал важных решений и сторонился людей. Только в эти часы он мог нормально общаться с матушкой, потом же у них начинались конфликты по поводу грядущего бракосочетания.

Матушка упиралась как живая и втюхивала сыну, что ничего хорошего не выйдет из мезальянса. Что любовь — это такой себе повод для создания семьи. Что, наконец, никто не запрещает Вадику иметь любовницу, хоть трёх, а жениться стоит на достойной женщине, которая, к тому же, не была замечена в убийствах представителей рода Серебряковых.

— Взять хотя бы ту Кунгурцеву, на которой твой Дмитриев женится! — кричала матушка. — Вот прекрасная была бы жена! Аристократка, скромная, с положением в обществе. Приличная женщина!

— Я вас, матушка, признаться, не понимаю. Вы что же хотите, чтобы я у друга женщину отбивал?

— Во-первых, ну какой он тебе друг, без роду без племени. Во-вторых, Кунгурцеву я для примера привела. Мало ли подходящих аристократок! Что тебе это чудище морское покоя не даёт? Да по ней тюрьма плачет!

Дальше Серебряков снова и снова объяснял матушке, что Прасковья ни в чём не виновата, что она, напротив, жертва вероломства одного из Серебряковых, что убивала не она, а та монстрическая сущность, которая в ней благодаря вероломству пробудилась, и сама даже того не помнит, и что свадьба, помимо прочего, хороший способ окончательно восстановить историческую справедливость и пофиксить негатив при помощи позитива, победить вековую ненависть искренней любовью.

Матушка была неумолима. Аргументы она не воспринимала, да и были они, откровенно говоря, весьма слабенькими с точки зрения формальной логики.

Диль с Брюнхильдой приехали к полудню. Серебряков уже полчаса как соскрёб себя с постели и теперь сидел за завтраком, пытаясь понять, что с ним не так, и почему он проснулся ни свет ни заря.

— Это пока тебе кажется, что вы с нею душа в душу жить будете, — жужжала матушка. — Как поженитесь — тут-то ты и взвоешь. Нужна тебе сто раз такая, которая в глаза глядит, будто щенок побитый. Породы нет, гордости нет.

— Да, матушка, — покорно говорил Серебряков.

— Жениться на ровне надо. Богато одарённой. Чтобы и дети сильными магами получились. А эта твоя Прасковья — что? Дар еле теплится, ни на что не способна! Думаешь, дети в тебя пойдут? Нет, сынок, дети всегда посерёдке будут между двумя родителями, и это в лучшем случае. Представь, приводишь ты сына в академию, а у него едва-едва пара Мережковских. У Серебрякова! Вообрази, как над ним потешаться станут. Позор! На весь город позор, на всю страну! У Соровского сын будет с шестью Мережковскими, а у тебя — с двумя!

— Да, матушка.

— Отмени, отмени ты эту свадьбу, прошу я тебя. Дадим ей денег, много дадим. Дом ты ей уже купил. Не пропадёт! Найдёт себе какого-нибудь мужа, красотой-то её бог не обидел.

— Да, матушка, спасибо, выпью.

— Чего выпьешь?

— Кофию вторую чашку.

— Да что ж такое-то! Слушает, а не слышит.

— Без сахара, матушка.

— Кофейник перед тобой стоит!

— Это вопрос перемежающийся.

Матушка махнула рукой. Сын говорил с кем угодно, только не с ней, и вряд ли это можно было как-то изменить.

В дверь позвонили. Гордый лакей прошуршал к прихожей отворять. Спустя минуту вошёл в столовую.

— К господину Серебрякову визитёры.

— Кто такие? — спросила матушка.

— Фамильяр господина Соровского с женщиной, мне не известной.

— Пусть придут через два часа.

— Соровский⁈ — дёрнулся Вадим Игоревич. — Пусть войдёт, приму сейчас же!

— Проснулся! — всплеснула руками матушка. — Я с тобой уже битый час разговариваю, а ты мне только мычишь невразумительное. Как про Соровского услышал — так проснулся!

— Доброго утра, матушка. Соблаговолите, прошу, объяснить, сколько я кофию выпить успел?

— Одну.

— Так и ощущается. Необходима вторая.

Серебряков схватил кофейник и под печальным взглядом родительницы наполнил чашку. Лакей озадаченно стоял. Метнув на него взгляд, Серебряков разозлился:

— Чего ждёшь? Сказал же: проси!

— С вашего позволения, господин, господина Соровского там нет. Только его фамильяр и неизвестная женщина.

— Матушка, это становится невыносимым. Простейшее указание слуге приходится повторять трижды — трижды! — прежде чем оно будет исполнено. Я настаиваю на том, чтобы заменить весь штат.

— Вот женишься на своей Прасковье, станете жить вместе — и нанимай каких угодно слуг. А моих не тронь.

Лакей вздохнул с облегчением и поторопился к двери.

В столовую вошли Диль и Брюнхильда. Последняя вся была съёжившейся, на неё явно давила роскошная обстановка. Этот особняк в представлении Брюнхильды был самым настоящим дворцом. Она не сомневалась, что эти богатые люди, сидящие за столом, сей же миг её вышвырнут прочь.

Матушка Серебрякова высокомерно отвернулась, а Вадим Игоревич встал и сделал широкий жест.

— Доброго утра и прошу к столу, разделите с нами завтрак. Матушка будет очень — очень! — рада.

— Я всегда рада, — процедила сквозь зубы матушка, но не повернула головы.

— Благодарю, — сказала Диль и подтолкнула Брюнхильду к столу. — Но мы пришли по делу.

— Что опять затевает Александр Николаевич?

Брюнхильда села. Откуда-то как по волшебству появилась прислуга. Перед гостьей поставили тарелку с овсяной кашей, украшенной разрезанной пополам ягодой клубники.

— Хлеб, масло, — рассеянно махнул рукой Серебряков. — Кофе я вам налью, вот, прошу…

— Спасибо, господин, — пискнула Брюнхильда.

Кусок ей в горло лезть не хотел категорически, но оскорбить такого великого человека отказом она бы не посмела и мужественно начала есть.

— Это инициатива не хозяина, а моя личная, — заговорила Диль. — Вы, Вадим Игоревич, насколько я помню, владеете искусством гипноза, подвергали ему господина Прощелыгина.

— Умею, — кивнул Вадим Игоревич. — А чего вы хотите добиться?

— Изменить деструктивные установки, снижающие уровень жизни Брюнхильды.

Серебряков моргнул.

— Деструктивные установки?

— Да.

— Кгхм… Впервые сталкиваюсь с такой формулировкой.

Неудивительно. Вадим Игоревич ведь не читал книг из других миров.

— Впрочем, думаю, понимаю. А о каких именно установках идёт речь?

— Сексуальная распущенность, неумение сказать «нет».

— Вот! — поднялась матушка с торжествующим видом. — Вот с чем тебе придётся иметь дело, если ты женишься на этой своей Прасковье! Люди низшего сословия не знакомы с законами чести. О, я понимаю, все эти сказки о прекрасных принцессах, что получаются из бедных тружениц! Сказки и есть сказки, возлюбленный мой сын! Жизнь проще и куда более жестока. Больно в итоге будет тебе, и тогда ты вспомнишь мои слова!

— Так, это делается невыносимым. Матушка, я вынужден вас просить оставить нас наедине. Это секретный разговор государственной важности.

— Госу… Ах, вот как!

— Именно так, матушка. Вы знаете, что я связан присягой и не принадлежу себе. Сейчас я услышал пароль, означающий, что разговор касается секретных государственных дел, и посторонние не могут при нём присутствовать.

Матушка была гордой женщиной, она не стала спорить. Вздёрнула нос и величавой поступью удалилась из столовой.

Как только за ней закрылась дверь, Серебряков театральным жестом вытер несуществующий пот со лба.

— Прошу простить. У нас с матушкой непрекращающийся спор по одному вопросу. Что до этих так называемых деструктивных установок, то с вашего согласия, госпожа Брюнхильда, сделаем. Согласие должно быть письменным, я прикажу подать чернила и бумагу.

Серебряков поднял со стола серебряный колокольчик и позвонил, вызывая слугу.