— Вы это что — специально⁈ — вопил утром в кухне оскорблённый в лучших своих чувствах поэт. — Что я вам плохого сделал⁈
— Ты их, видать, на столе оставил, листочки свои, — буркнул дядя Гена. — А та, фамильяр которая, стол на улицу вытаскивала. Потом дождь пошёл, ветер…
— Вы должны были их сохранить! Спасти! Это ведь не мне принадлежит, а всему человечеству! Эти стихи могли стать национальной гордостью, если бы только их напечатали в «Лезвии слова»!
Увы, стихов не было. Не было и клопов, но об этом пока что никто не знал. До ночи клопы обычно никак себя не проявляли.
— Ты, Брюнхильда, форменная дура, — заявил поэт, усевшись за стол со всеми и начав уминать общую кашу.
Дядя Гена облизал ложку и врезал ею поэту по лбу.
— Я уже имел несчастье видеть эту дрянь, зачем вы принесли её мне снова? Или, по-вашему, суть заключается не в том, что предлагается, а в том, кто предлагает? В таком случае вы ошиблись! Ваш хозяин рекомендовал меня на эту должность именно потому, что я славлюсь умением выносить непредвзятые суждения!
С этими словами Прощелыгин надел штаны.
Диль прилетела к нему в комнату в общежитии со стихами поэта, прозябающего в заионэссье. Прощелыгин, как истинное дитя ночи, ещё вовсю давил храпака, но Диль тактично уронила стул, и он проснулся.
— Стихи не так уж плохи, — заявила Диль. — В них есть рифма и почти везде соблюдён ритм. А вот это вообще верлибр.
— Вы называете верлибром дурную прозу, по нелепой прихоти автора записанную в столбик. Банальные, избитые образы; глагольные рифмы; уйма не к месту вставленных союзов, призванных ухватить за хвост ускользающий ритм.
Диль пробежала взглядом по строчкам на первом листе и вздохнула. Подняла стул, уселась на него. Её потерянный вид озадачил застёгивающего чёрную рубашку Прощелыгина.
— А с чего вы вообще взялись оказывать протекцию этому ничтожеству? Неужели за него ратует Александр Николаевич? В принципе, как раз в его духе — помогать сирым да убогим. Но не такой же ценой! Журнал, который он выпускает, хотя бы пытается задавать какие-то стандарты… Впрочем, нет, это слово презренное. Какие-то ориентиры! А это? Ну вы же сами видите, что это стихотворения школьника, не знающего ни жизни, ни поэзии. К тому же не особо усидчивого, сиречь, весьма небрежного. Мне гнусно даже тратить время и мысленные усилия на то, чтобы их прокомментировать.
— Вижу, — буркнула Диль. — Хозяин приказал мне три дня выполнять желания одной женщины, а у меня толком ничего не получается. Она загадала одно желание, и то его пришлось выполнять хозяину, а я чувствую себя бесполезной. Этот поэт живёт с той женщиной в одной квартире. Я думала сделать хоть что-то…
— Отправьте его на поэтические курсы, — усмехнулся Акакий.
— А такие есть в Белодолске?
— Что-то вроде. По сути, это скорее кружок, где поэты собираются, пьют кофе и читают друг другу стихи, которые потом обсуждают и критикуют. Отчаянное болото, но через него имеет смысл пройти, если твой собственный путь приводит тебя максимум вот к такому. — Прощелыгин щёлкнул пальцем по листам бумаги. — Главное вовремя выйти. Как только появится достойный результат. В противном случае болото засосёт полностью. Многие сидят там годами и находят удовлетворение лишь в том, чтобы поливать грязью друг друга. Подвал по адресу Виноградная улица, семь. Собираются вечером в пятницу. В остальное время в этом подвале занимается свечной клуб.
— Свечной?
— Ну да, делают свечи своими руками.
Диль исчезла молча, даже не поблагодарив. Невыспавшийся, недовольный Прощелыгин отправился мрачно чистить зубы.
— Опять ты? — буркнула Брюнхильда, когда рядом с нею появилась Диль.
Брюнхильда стирала простыни, плавающие в огромном чане с горячей мыльной водой.
— Да, я. Опять.
— Ну чего тебе? Не знаю я, чего у тебя попросить. Еды попросишь, или вещь какую — так ты же на деньги господина Соровского всё купишь. Я, может, и бедная, но милостыню принимать не люблю. У меня, вон, руки-ноги есть, работать могу пока ещё.
— Я могу сделать за вас всю работу.
— Ну, сделаешь сегодня и завтра. А потом один пёс мне вкалывать. Какая разница…
— Вы можете отдохнуть два дня и провести время с семьёй.
— С какой там ещё «семьёй»… Развалилась моя семья на кусочки. А вообще, правильно говоришь. Ну, стирай хоть, что ли. Пойду домой.
Диль проводила взглядом Брюнхильду, которая как будто бы совсем не обрадовалась. Но приказ был получен, и Диль схватила простыню.
Брюнхильда вошла в квартиру, и на неё сразу же налетел поэт.
— Я настаиваю! Нет, я требую, чтобы ты сейчас же отказала от дома этой твари!
— Какой твари? От какого дома?
— Этой, которая фамильяр! Оказывается, она украла мои стихи!
— Да кому они нужны, твои стихи, — фыркнула Брюнхильда. — Смех один. «Взвейтесь» да «развейтесь»…
— Я бы попросил воздержаться от критических суждений, коль скоро ты ничего в поэзии не смыслишь! Она их украла и даже не посчитала нужным скрывать сей позорный факт! А вернув, сказала, что предлагала их господину Прощелыгину!
— Так ты же сам её просил, чтобы она предложила, дурья твоя башка!
— Это не имеет значения! В тот миг, когда я предлагал, она не взяла, а потом вероломно украла! Теперь же они с Прощелыгиным смеются надо мною, предлагая ходить в какой-то свечной клуб графоманов. Ха! Только бездарности собираются вместе.
— Ну так и сходил бы. Может, уму-разуму наберёшься.
Выдержав трагическую паузу, поэт покачал головой.
— Как низко ты пала… Но ничего. В глубине души ты не можешь не понимать, насколько я выше тебя; не можешь не понимать, что единственно лишь из зависти произносишь такие слова. Потому что я однажды вырвусь из этой клоаки и воссияю, а ты навеки будешь похоронена тут…
Брюнхильда выдала поэту пощёчину. Тот от неожиданности шарахнулся, налетел спиной на этажерку с обувью и вместе с нею рухнул на пол.
— Соберёшь всё, — процедила Брюнхильда сквозь зубы и вошла к себе, хлопнув дверью.
— Мама! — обрадовался ей маленький Понтий и, бросив плохо выструганные кубики, помчался обниматься.
— Привет, мой хороший. Ну как ты тут один?
Дядя Гена сегодня присмотреть не мог, он работал в сапожной мастерской, а просить поэта не было никакого смысла. Что с ним, что без него, Понтий оставался, по сути, безнадзорным. К счастью, ребёнком он был золотым, вёл себя спокойно и во всём слушался маму.
— Хорошо! — сказал Понтий. — Смотри, какую башню сделал!
Диль с виноватым видом появилась в комнате через час.
— Уже всё сделала? — удивилась Брюнхильда.
— Да, всё. Может быть, есть ещё какие-нибудь приказания?
Брюнхильда, лёжа на кровати, пожала плечами. Взгляд её упал на башню, которой так гордился сын, и взгляд её загорелся.
— А можешь кубики для Понтия сделать?
— Кубики?.. — Диль проследила за взглядом Брюнхильды.
— Угу. Хорошие, чтобы гладкие. И разные.
Диль исчезла. Она скрупулезно собирала информацию и следовала не только букве, но и духу приказа. Усвоила, что Брюнхильде не хочется получать милостыню. Поэтому Диль полетела на лесопилку, нашла некондиционные бруски и, мило поморгав начальнику, ненадолго заняла станок.
Работники, увидев девушку с фиолетовыми волосами в строгой мужской одежде, занятую распиловкой бруса, собрались вокруг. Постепенно выяснили суть проекта и стали давать советы, а также помогать. Кто-то притащил лобзик, кто-то — выжигательную проволоку. Начальник, немного поругавшись на сотрудников, что, мол лапсердачат рабочий процесс, в итоге махнул рукой и вытащил откуда-то краски и лак.
К сожалению, несмотря на все старания, работа хоть и была окончена к вечеру, но забрать её Диль не разрешили. Сказали, что до утра должен высохнуть лак. Диль вздохнула, но спорить не стала. Вернулась обратно в квартиру и как раз успела к ужину. На ужин дядя Гена умудрился раздобыть мяса, которое потушил, а на гарнир нажарил картошки. Ели все из общей сковороды. Дядя Гена интересовался, когда поэт уже найдёт себе нормальную работу и начнёт скидываться на общак. Поэт возмущался, что дядя Гена не находит счастья в том, чтобы кормить великого поэта, милостью Всевышнего, временно живущего с ним под одной крышей. Дядя Гена же не считал достаточной платой за еду упоминание в биографии поэта, которая когда-нибудь, вне всякого сомнения, будет написана.
— Бросал бы дурить да шёл к нам. Подмастерья всегда нужны. А понатореешь — и сам работать начнёшь. Ремесло, брат, штука такая. Не пропьёшь, не потеряешь. Всегда выручит и никогда без копейки не останешься.
— Я нахожу унизительным даже думать о заработках!
— Ну так и питайся святым духом тогда.
— Какой же ты жалкий и меркантильный, дядя Гена.
— Уж какой есть. Не нравлюсь — не ешь моё мясо.
Поэт молча засопел, но мясо есть не прекратил. Очень уж оно было вкусным.
И тут в дверь грохнули кулаком. Этак по-хозяйски, с ноткой возмущения тем фактом, что дверь не распахнулась перед ними сама.
— Кто это? — встревожилась Брюнхильда.
— Поэт сейчас откроет и всё узнает, — буркнул дядя Гена.
— Я тебе что — дворецкий⁈
— Завтракать хочешь?
— Господи, какая же низость…
Поэт встал и, ворча, отправился открывать. Вскоре из прихожей послышался щелчок замка и почти сразу — звук удара. С театральным стоном поэт рухнул на пол. Переступив через него, в кухню прошли две тёмные личности. Один, мелкий и щуплый, с кепкой-блином, был, очевидно, главным. Он острым взглядом окинул собравшихся, ненадолго задержался на Понтии и вовсе остановился на Брюнхильде.
— Вечер в хату, — ухмыльнулся щуплый.
Его сопровождающий, амбал два на два, вынужден был стоять, чуть пригнувшись, так как потолки в квартирах были низенькие, и молчал. А вот щуплый ногой подтянул к себе табурет и лихо на него уселся. На Диль он внимания не обратил, хотя бы потому, что Диль в кухне не было. Она тактично исчезла, чтобы не мешать беседе.
— Платон тебе горячий привет шлёт.