На обратном пути в повозке Брюнхильда сидела молча, прислушиваясь к своей обновлённой сути. Она пока не могла сказать наверняка, постигли её какие-то перемены или нет. Требовались эксперименты. На эксперименты не тянуло совершенно. Наверное, это было хорошо.

— Я отправлюсь стирать, — сказала Диль. — Если не нужна ни для чего больше.

— Давай заберём Понтия. — Почему-то Брюнхильде сейчас не хотелось оставаться одной.

Приехали к сапожной мастерской. Внутри пахло кожей и перегаром. В большом помещении трудилось человек десять. На столах лежали кожи. Где-то шумела специальная швейная машинка. Дядя Гена, стоя перед верстаком, приколачивал готовый верх сапога к колодке. Понтий, сидя на стуле, перебирал слои кожи, которым предстояло стать подошвой.

— Можешь варом намазывать, — сказала дядя Гена, не замечая визитёров. — Только осторожней, горячий!

— А зачем — варом?

— Чтобы вот эти все тоненькие подошвы склеились в одну толстую.

— Но ты же шить их будешь!

— Верно, Понтий, буду. Да только совсем плотно ведь не сошьёшь. Будет между ними грязь попадать, вода. И не вымыть путём. Гнить начнут, вонять.

— Гадость…

— То-то и оно, что гадость. Потому варом проклеим, а потом прошьём. Хорошие сапоги выйдут, сносу не будет.

Брюнхильда наблюдала эту сцену с какой-то отрешённой улыбкой. С этой же улыбкой повернулась к Диль.

— Слушай, фамильяр. А ты можешь разузнать, как развестись с человеком, который в тюрьме сидит?

— Да, я поговорю с господином Жидким, думаю, он подскажет, как это всё наилучшим образом устроить, и поспособствует.

— Жидким? Это… главный прокурор?

— Да, Фадей Фадеевич Жидкий.

— Поговори, пожалуйста.

— Хорошо. Потом стирать стану.

И Диль испарилась.

* * *

Когда вечером Диль появилась в общей кухне с пакетом документов и сумкой кубиков, там происходило нечто торжественное. На столе стояли свечки, посередине кривенький, но очень аппетитный притаился торт, рядом с которым гордо высилась бутылка из тёмного стекла.

Как истинный фамильяр, знающий своё дело, Диль не обратила на это никакого внимания.

— Вот все необходимые бумаги, вам только подписать, — сказала она Брюнхильде.

— Спасибо! Ты садись.

Диль села за стол. Все были тут: Понтий, дядя Гена и даже хмурый поэт, продолжающий дуться на Диль за то, что она передала ему честную критику Прощелыгина.

— Сегодня мы прощаемся, — сказала Брюнхильда.

Дядя Гена наполнил три кружки из бутылки.

— С кем? — спросила Диль.

— С тобой.

— Эм… Ну, да…

— Хотелось это отметить.

— Мне нельзя ни пить, ни есть.

— С собой забери. Гена, а ты чего же?

— Я — чайку, — махнул рукой дядя Гена.

— Ну, в честь праздника же!

— Нет, Хильда. У меня этот праздник потом год не закончится.

Диль отметила, как в их разговорах Брюнхильда превратилась в Хильду, а дядя Гена — просто в Гену. Что-то ещё изменилось. Во взглядах, в интонациях.

— Ну, ладно. — Брюнхильда поднялась. — Спасибо тебе, Диль, за всё.

— За что? — вздохнула фамильярка. — Я ведь так ничего и не сделала.

— Скажешь тоже! А клопов кто вывел?

— Хозяин.

— От бандитов кто отбился?

— Да это же ерунда…

— Меня от… в общем, кто вылечил?

— Господин Серебряков.

— Всю работу кто за меня переделал?

— Завтра у вас всё равно будет такая же работа.

— Ну и что? А я люблю свою работу.

— Правда? — Диль сверкнула на Брюнхильду фиолетовыми глазами.

— Конечно, правда! Моя работа: делать грязное — чистым. Устаю, бывает, не без того. А кто не устаёт!

— Я…

— За тебя, Дилемма Эдуардовна!

Все встали и подняли кружки. У Понтия и дяди Гены в кружках был чай.

— Сходил я на это собрание, — буркнул невпопад поэт. — В жизни не видел более ужасающего сборища. Сплошь бездари и недоумки, мнящие себя гениями. Написал о них поэму.

— Покажите, — потребовала Диль.

* * *

В первом часу ночи господин Прощелыгин пребывал в штанах и вообще в полном облачении. Он гулял по центру города с Настей, наслаждаясь теплом, обильной алмазной иллюминацией и, собственно, Настей, подобно наивному отпрыску света, резвящемуся в иллюзорных потоках этой так называемой жизни.

— Серьёзно? — спросил он, когда Диль протянула ему тетрадный листок.

— Я оценила этот опыт гораздо выше, чем всё, что было раньше.

— Серьёзно, сейчас?..

— Посмотри, — толкнула Настя в бок Акакия. — Не будь таким букой.

— Речь не о том, бука я или нет, хотя мне, безусловно, скорее импонирует это звание, чем слава рубахи-парня. Речь о том, что сие существо всё более назойливо вторгается в мою личную жизнь! И я вынужден буду просить Александра Николаевича ограничить это безумие.

— Господин Прощелыгин, я знаю, что от меня одни неприятности, и я совершенно бесполезна. Обещаю, что больше ни разу не потревожу вас по своей инициативе. Мне впервые доверили полностью самостоятельный проект, и я его провалила абсолютно, но люди совершенно не виноваты в моей некомпетентности. Я бы хотела, чтобы они хотя бы не жалели о том, что я мелькнула в их судьбах.

— Вы невыносимы! — Акакий вырвал листок из руки фамильярки и подошёл к ближайшему фонарному столбу. — Неужели вам неизвестно, что в ответ на мои выпады следует потешаться, ну или хотя бы игнорировать их вовсе? Неужели вы хотите, чтобы я из мрачного безвредного комического персонажа превратился в тёмного властелина вселенной? Уверяю, вы этого добьётесь, ведь короля играет его свита.

— Зачем ты так с собой? — возмутилась Настя. — Вовсе ты никакой не комический персонаж!

— Знаю. Я — тёмный властелин вселенной. Но об этом должны знать лишь мы с тобой, а всем остальным вовсе не обязательно подыгрывать. Ну что ж, здесь, по крайней мере, выдержан ритм. Рифмы строгие, местами избыточно. Глагольных нет. Как будто бы прослеживается общая идея. Выпуклые образы… Да, совсем другой уровень. С этим можно работать, если вы настаиваете. Не думаю, что русская и мировая словесность многое потеряют без этого опуса, однако и ущерба им он не нанесёт.

— Вы его напечатаете?

— Я ничего не печатаю. Предложу редколлегии, намекнув, что господин Соровский хотел бы увидеть это стихотворение в журнале…

Диль обняла Прощелыгина, прижавший щекой к его груди. Сжала так, что Прощелыгин засипел. И исчезла.

* * *

— Вот и всё, хозяин, — сказала Диль, очутившись у меня в спальне. — Я закончила.

Я ничего ей не ответил. Я спал. А вот Танька, у которой нервная система уже готовилась к тому, чтобы подскакивать ночью по малейшему шороху, проснулась и села в кровати, увидев силуэт Диль на подоконнике.

— Ты почему такая? — прошептала Танька, ощутив идущие от фамильярки волны мрачного отчаяния.

— Я самый бесполезный в мире фамильяр. Ничего не смогла сделать сама. И… и меня даже ни о чём таком не просили. Я думала, что за три дня сделаю Брюнхильду счастливой, полностью изменю её жизнь! Думала, что мне и трёх часов хватит. Но получается, что я умею делать только всякую бессмысленную ерунду, а хозяин просто хвалит меня ни за что, потому что он очень добрый.

— Ты с чего это всё взяла? Так, пойдём-ка вниз.

Внизу, в столовой, корпел над своими мемуарами доктор Снуль. Увидев хозяйку в ночной рубашке и в сопровождении фамильяра, он дёрнулся было, но никто не обратил на него внимания, и доктор просто сидел, слушая разговор, с карандашом в правой руке.

— Рассказывай, — потребовала Татьяна, сев на своё обычное место.

— Да что там рассказывать… — Расстроенная Диль уселась напротив. — Всё, что она просила, в итоге сделали другие люди. Хозяин, Серебряков, Жидкий, Прощелыгин… И всё осталось как было. А они мне ещё подарили кружку с вином и кусок торта! Которых я даже не заслужила.

— Диль, ты мне всё полностью расскажи, я вообще не очень понимаю.

Выслушав историю несчастной фамильярки, Танька тихонько рассмеялась.

— Знаю, я смешная, — надулась Диль.

— Конечно, смешная. Диль, ты правда не понимаешь, что всё сделала именно ты? Представь, что Брюнхильда пришла бы к Серебрякову одна, без тебя.

— Её бы на порог не пустили. Да и не пошла бы она, даже не подумала, что так можно.

— А ты подумала. А клопы? Кто придумал Сашу привести? Снова ты!

— Ну и что? Ничего ведь не изменилось! Совсем! Когда хозяин сказал придумать магические светильники, я придумала, и изменился весь мир.

— Так может, дело не в том, кто исполняет, а в том, кто просит?

— Брюнхильда — тоже очень хорошая женщина. Не хуже хозяина. Я, конечно, не хочу сказать, что хозяин — женщина…

— Так я и не говорю, что она — хуже. У неё просто другая жизнь, другие обстоятельства. И ей в голову не придёт менять мир. Всё, чего она хотела, — это немного счастья. Теперь у неё это счастье будет. Благодаря тебе.

— Где же это счастье, Татьяна Фёдоровна?.. Она с ребёнком снимает жалкий угол, который, к тому же, делит с двумя чужими мужчинами.

— Мне кажется, что один ей уже не совсем чужой.

Диль задумалась и хмыкнула.

— Он алкоголик и старше её лет на восемь.

— Александр Николаевич трудоголик-тунеядец и старше меня лет на восемь. Я кажусь тебе несчастной?

— Это другое. У вас… дом большой. Не знаю… Глупо звучит. Мне грустно!

— Диль, мы ведь не в сказке живём. Все не могут иметь всего. И если бы можно было сделать человека счастливым, просто купив ему большой дом, жизнь была бы очень простой штукой.

— Это называется синдромом самозванца, — ввернул Снуль. — При этом синдроме человек — или фамильяр — не может адекватно оценить свои заслуги. Он полагает себя абсолютно бесполезным, а всех окружающих — заблуждающимися на его счёт. Связано с завышенными ожиданиями от себя, не имеющими никакой правдоподобной основы.

— Действительно, ты слишком многого от себя ожидала, Диль.

— Но хозяин зачем-то ведь меня послал туда! Он, верно, на что-то рассчитывал. На что-то большее, чем просто двое бедных людей, улыбнувшихся друг другу за скромной трапезой.

— Это не так уж и мало, мне кажется, — сказал я, входя в столовую с кружкой и тарелкой. — Вообще, я проводил эксперимент. Мне было интересно, чего сможет достичь человек, получив на три дня огромную магическую силу. Это из разряда «дай человеку удочку, но на три дня». Одна половина меня считала, что будет трагедия, что человек погибнет, погребённый под лавиной порока. Другая половина думала, что не изменится ровным счётом ничего. Ведь не будет взявшихся ниоткуда денег, не вырастут из-под земли дворцы. Человек попользуется силой, да и забудет.

— Так и вышло, — буркнула Диль.

— Вышло, насколько я успел вникнуть, иначе. Жизнь Брюнхильды изменилась, и ты в этом помогла. Но самое главное, что Брюнхильда сама хотела изменить свою жизнь. Только между нею и её целью был ров с водой и крокодилами. А ты, Диль, стала мостиком. Кстати говоря, почему у нас в спальне на подоконнике стояли вот эта непонятная кружка с вином и сей кусок торта?

— Это мне Брюнхильда подарила.

— Значит, женщина, которая едва сводит концы с концами, дарит тебе кружку, вино и торт, и ты считаешь, что была ей совершенно бесполезна?

— Она это наверняка из жалости…

— Ну да. Вот только ей-то и жалеть бессмертного всемогущего фамильяра, находящегося на службе аристократа…

— У!

— Это даринкина фишка, не воруй. Давай, накормлю тебя твоими подарками, и спать. Мне завтра целый день бездельничать, между прочим, а я тут с тобой часы сна теряю. Давай, глоток за государя императора, ложечку за Елизавету Касторовну…

— Хозяин! А можно я буду её иногда навещать и помогать?

— А когда было нельзя? Помогай кому хочешь, только не Зиновьеву. Не люблю я его.

Диль улыбнулась и открыла рот, принимая ложку с тортом.