Я пошёл к корпусу.

Федю надо было искать быстро, пока его самого окончательно не превратили в ходячий документ. Такие превращения у мягких людей происходят подчас очень быстро. Сначала идёт стадия «меня попросили», потом «я не мог иначе», а в оконцовке уже с серьёзным лицом преображенец заверяет что-то типа «я вообще-то сам так решил».

Дорожка к корпусу была пустой. У входа горела лампа, под ней кружили какие-то ночные насекомые. В кабинете Феди горел свет.

Я остановился у двери на секунду. За ней слышался глухой голос, потом короткий звук уведомления. Федя с кем-то переписывался или слушал голосовое.

Я постучал и сразу вошёл.

Федя сидел за столом. На нём была мятая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, волосы растрепались, а лицо было бледным и одновременно злым. Вот именно, что бледно-болезненно злым.

На столе перед ним лежали бумаги, стоял открытый ноутбук, кружка с остывшим чаем и телефон. Экран телефона тоже светился. Когда я вошёл, Федя быстро перевернул его экраном вниз.

— Роман Михайлович, — сказал он и поднялся слишком резко. — Сейчас не лучшее время.

— Да не лучшее, Федь, я, собственно, поэтому и пришёл, — ответил я, одновременно отодвигая стул и присаживаясь у стола куратора синих.

Он потёр переносицу, явно растерявшись от моего напора.

— Я занят, — предпринял он ещё одну очередную жалкую попытку уйти от разговора.

— Федь, давай ты дурочка включать не будешь, — предложил я.

— Прошу вас, не надо.

— Поздно. Я уже начал.

Федя сел обратно и посмотрел на дверь, словно рассчитывал, что оттуда появится кто-то и спасёт его от разговора. Но появляться никто не спешил, да если бы и появился, нашего разговора всё равно было не избежать.

— Завтра всё пройдёт по утверждённому плану, — прошептал он, прекрасно понимая, что я пришёл разговаривать о решении по переносу пейнтбола.

— По чьему?

Я, прекрасно видя его не самое лучшее состояние, решил подойти к разговору мягко.

Откинулся на спинку стула, перекинул ногу на ногу.

— По общему, — прошептал Федя.

— Вот как это теперь называется, — хмыкнул я. — Федь, а Федь — тебя кто-то уже обработал?

Федя вздрогнул так, будто ему на голову вылили ушат холодной воды, и резко поднял взгляд.

— Вы думаете, что всё решается вашим напором?

Он гулко выдохнул и откинулся на спинку стула. На секунду показалось, что он сейчас всё-таки скажет правду. Но нет…

— Завтрашняя игра — плановое мероприятие. Изменения согласованы. Представители проекта хотят увидеть динамику. Роман Михайлович, меня поставили перед фактом…

Разговора у нас как-то не получалось. Взамен этого выходила какая-то канцелярская чушь с выканьем и ссылками на то, что решение Федя принимал не самостоятельно. И вообще, он наёмный сотрудник, поэтому обязан выполнять решения, спущенные ему от руководства, согласно имеющемуся трудовому договору.

Я медленно покачал головой, подался к столу и посмотрел на бумаги. Распечатки с расписанием, список групп, схема площадки, какие-то пометки ручкой. На верхнем листе было выделено: «наблюдение за конфликтным поведением».

Федя резко встал.

— Ты же не понимаешь, во что лезешь! И меня тянешь туда даже! — в сердцах выпалил он.

— Тогда объясни.

Он молча прошёлся по кабинету до окна и обратно. На подоконнике стояла ещё одна кружка, уже пустая. Федя взял её, хотел отпить, но, увидев, что там ничего нет, раздражённо поставил обратно на подоконник.

— Это не твоя личная война с Кириллом, — наконец Федя сказал что-то толковое.

— Согласен. Кирилл маловат для войны. Но ты почему-то пляшешь под его дудку, — ответил я. — Давай так, Федь. Сейчас присядь, выдохни и возьми себя в руки. Ты же не будешь отрицать, что игру перенесли не просто так?

Федя поморщился. Уж не знаю, прислушался ли он к моим словам или нет, но, по крайней мере, он снова сел. Плечи совсем не обнадёживающе опустились. Куратор долго смотрел на телефон, лежавший экраном вниз. Потом всё-таки взял его, разблокировал и перечитал какое-то сообщение. Пальцы у него заметно напряглись.

— Мне написали, — признался он.

— Кто?

— Не знаю.

— Это как?

Федя молча протянул телефон. Я взял и прочитал.

«Задача на завтра — безопасная демонстрация различий методик. Не вмешивайтесь в корректировку сценария. Любая самодеятельность будет отражена в отчёте. Подумайте о своих отчётах».

Имени отправителя не было. Номер был скрыт через мессенджер, аватар пустовал. Сам текст был сухой и канцелярский. Угроза вроде, а вроде ничего угрожающего в этом послании не было. Но перспективы там были описаны отнюдь не туманно. Для человека впечатлительного, а Федя, безусловно, таким являлся, после такого письма можно было рыть могилу самому себе. Куратора синих мягко предупреждали о том, что каждый сверчок должен знать свой шесток.

Теперь, по крайней мере, стало понятно, почему Федя такой нервный. И почему наглый перенос пейнтбола, озвученный Кириллом, он воспринял абсолютно спокойно хотя бы уже потому, что иначе его карьера психолога повисала на волоске.

Я перечитал сообщение ещё раз и вернул телефон.

— Красиво.

Федя горько усмехнулся.

— Тебе смешно, Рома? А мне вот ни черта не смешно!

— Мне тоже не смешно, скорее грустно. Но форма предупреждения действительно аккуратная.

Федя стиснул свой телефон настолько сильно, что я отчётливо услышал, как скрипнул корпус.

— Сегодня меня вызывал директор. Потом был звонок от Кирилла. Потом вот это вот сообщение. Мне чётко дали понять, что завтра мне следует не отсвечивать, иначе получу по шапке так, что голова в трусы провалится! — выдал Федя чистосердечное признание. — Поэтому извини, Рома, но я пас — лезть и вмешиваться я точно никуда не буду.

Федя отвернулся.

— Если красные сорвутся, виноват будешь ты.

— Это я уже понял.

— Ты не понял… проверка покажет, что моя работа фикция, они поднимут все мои отчёты. По адаптации, по динамике, по снижению конфликтности. Там можно придраться, — признался куратор синих. — Ты понимаешь, чем всё закончится? Меня потом даже психологом в детский сад не возьмут! И что потом? На кассу в «Пятёрочку» садиться? И это с моими-то навыками и годами обучения!

— А ты их завышал, Федь? Я про отчёты, если что.

Он резко посмотрел на меня.

— Я пытался дать группе шанс.

Он устало провёл ладонями по лицу и начал массировать виски. Явно пытался хоть как-то успокоиться. Ни черта не получалось — я прекрасно понимал, что для Феди это было практически равно катастрофе. На одни и те же вещи мы с ним смотрели совершенно по-разному.

— У меня есть переписки с родителями, промежуточные оценки, рекомендации. Часть можно трактовать как мягкость. Часть — как прикрытие проблем. Если захотят, сделают так, что я не куратор, а человек, который рисовал благополучие, — признался он. — И если я хотя бы попытаюсь рыпнуться, то тогда мой подход признают недостаточным. Твой подход объявят опасным. А Кирилл выйдет с предложением новой рамки и снимет все сливки! Так что, Рома, если и бывают безвыходные ситуации — вот они.

Я внимательно слушал, давая ему высказаться до конца. Федя продолжал:

— Некоторые родители уже недовольны. Им покажут удобную картинку. Подростки агрессивные, прежние методы слабые, нужен усиленный контроль. Всё будет выглядеть очень даже логично и удобоваримо.

— Ты всё сказал?

— Тебе того, что я сказал, недостаточно?

Я положил руки на столешницу и посмотрел на Федю.

— Тебя используют как прокладку между чужим решением и будущим скандалом, если что.

Федя сжал кулаки на столе.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь и поэтому прячешь телефон, когда я вхожу.

— Но…

Куратор синих замолчал, осекшись. Конечно, как любому нормальному мужику, Феде не хотелось признавать себя марионеткой в чужой игре. Но нравится не нравится, а факт был налицо — он признавал.

А раз так, пора было называть вещи своими именами и не ходить вокруг да около.

— Синим дадут преимущество? — в лоб спросил я.

Федя посмотрел на меня настороженно.

— Откуда ты…

— Вопрос простой.

Куратор синих выдохнул, и на его лбу тотчас выступила испарина. Мне было интересно понять — насколько глубоко Федя сам себя зароет в этом дерьме. Будет ли признавать факты?

Федя достал носовой платок из внутреннего кармана и промокнул испарину.

— Да, — скомкано признался он. — По сценарию у синих стартовая точка будет удобнее. Выше, ближе к центральному укрытию.

Федя начал говорить, но сказал не всё, и до того, как он продолжил, повисла минутная пауза.

— Один участник должен пройти через сектор под сопровождением команды, — продолжил он. — Формально это будет как проверка взаимодействия и защиты слабого звена.

— И кого из моих пацанов поставят слабым звеном, я полагаю, ты в курсе? — уточнил я.

— Даню… — ответ куратора синих не заставил себя долго ждать.

У меня внутри стало холоднее, но виду я не подал. Даня был после разговора с девчонкой, и завтра он будет думать про «после игры». Даню можно поставить в центр сценария, чтобы он запаниковал, побежал, сорвал команду и стал красивой живой иллюстрацией подростковой нестабильности.

Федя договорил и долго молчал. Я тоже ничего не говорил — размышлял на тему, какой всё-таки козёл Кирилл и те, кто за ним стояли. Их общей задачей, конечно, было помогать пацанам — прежде всего помогать обрести уверенность в своих силах и возможностях.

Но делали эти мерзавцы абсолютно противоположное.

— Что ты предлагаешь? — спросил Федя.

— Для начала перестать делать вид, что ты сам всё решил.

— А дальше?

— Вспомнить, что ты куратор, а не декоративная табличка на двери. И ты несёшь ответственность за пацанов, которые проходят лагерь по твоей программе.

Он устало усмехнулся.

— Легко говоришь.

Федя откинулся на спинку стула, завёл ладони за затылок, сцепил пальцы и посмотрел на потолок.

— Федя, в общем, я скажу тебе так…

Я проговорил куратору синих одну простую прописную истину, которую предельно ясно понял в девяностых годах. В то лихое время, которое отчётливо ощутил на собственной шкуре.

Нельзя занимать позицию и нашим, и вашим. Если, конечно, ты себя уважаешь как мужчина. Такая позиция всегда была из разряда «на полшишечки» и один раз… нехороший человек.

Федя внимательно слушал. Нет, девяностые он не прошёл, он родился тогда, когда это время подошло к концу, поэтому о том, о чём я ему сейчас говорил, имел лишь самые общие впечатления.

Но по мере того, как я обрисовывал ему ситуацию с правильного ракурса, Федя всё больше хмурился.

— Так что как-то так, — закончил я. — Так что ты сам для себя определяйся, братец, за пацанов, независимо от цвета их футболок. Или ты против?

Федя не отвечал. Он молча начал покачиваться из стороны в сторону, занервничав — пытался себя успокоить.

Я вздохнул разочарованно, поднялся и, похлопав ладонями по столешнице стола куратора синих, развернулся и пошёл на выход из его кабинета.

— Рома, погоди… — послышался голос Феди из-за моей спины.

Я остановился, а потом медленно повернулся.

Федя встал, подошёл к шкафу, достал что-то и положил на стол. Если до этого у меня в груди весь день неприятно холодило, то теперь в груди разлилось приятное тепло. Всё-таки мужик не подкачал.

Я подошёл к столу и увидел, что на нём лежит карта пейнтбольной площадки. Палец Феди прошёл по линиям.

— Красные стартуют отсюда. По документам точка равная, фактически видимость хуже. Тут центральное укрытие. Синие будут ближе. Вышка вот здесь…

Федя начал озвучивать мне подводные камни завтрашней игры.

— Они хотят, чтобы твои красные бросили слабого или начали спорить, всё это сразу попадёт в отчёт, — объяснил Федя. — Там есть два укрытия. Узкие до чёртиков. Если команда пойдёт туда кучей, их снимут сразу… Инструкторы там формально нейтральные. Но…

Федя замолчал и впился в меня взглядом.

— Один из них работает с Кириллом давно.

— Имя.

— Николай Сергеевич. Все зовут Сергеич.

Я запомнил.

Федя же сразу убрал схему обратно, словно она обжигала ему пальцы.

— Я не обещал тебе помогать. Но я за пацанов. Ты прав, Рома, я не дам своих ребят в обиду. А если они выйдут из лагеря, только научившись обманывать и бороться нечестно, толку от них не будет.

— Спасибо, Федя, — я протянул ему руку.

Федя пожал руку и медленно сел на стул, буквально растекшись в нём.

— Ты опасный человек, Роман Михайлович, — прошептал он едва слышно.

Телефон в моём кармане в этот момент коротко завибрировал. Я достал его и посмотрел на экран. Сообщение пришло от Фатимы и было коротким.

«Ты один?»

Я посмотрел на Федю. Он сразу заметил моё лицо.

— Что-то ещё?

— Возможно.

Я набрал ответ:

«Нет».

Пауза длилась несколько секунд. Три точки появились, исчезли, снова появились. Фатима редко колебалась в переписке.

Новое сообщение пришло через полминуты.

«Сделай, чтобы был один. Я за воротами».

Я нахмурился.

«Заходи».

Ответ пришёл почти сразу.

«Не могу».

Вот это было уже интересно. Фатима сама заходила куда хотела. В кабинеты, в переговорные, да и в чужие планы тоже. Если она писала «не могу», значит… я не спешил делать выводы.

«Кто с тобой?»

Фатима молчала.

Федя смотрел на меня всё внимательнее, но спрашивать ничего не стал. Знал, что я сам скажу, если посчитаю нужным.

— Роман, аккуратнее, — только и сказал куратор синих.

Телефон снова завибрировал.

«Выйди».

Я убрал телефон в карман и, не говоря больше ни слова, вышел из кабинета.

Я спустился по лестнице, вышел во двор и двинулся к воротам. Фатима была не просто эффектной женщиной, а ещё умела так же эффектно появляться и исчезать. Но посмотрим, что она хочет на этот раз — явно же что-то хочет.

Фонари отбрасывали ровные круги света. Шаги по асфальту звучали слишком громко. Подходя к воротам, я скользнул глазами по камере у ворот, висевшей над будкой, глядя на въезд. Красный огонёк исправно горел. Смотрела она ровно туда, куда надо администрации. За ворота брала только крайним углом. Если машину поставить чуть в стороне, она не влезет в кадр, а тёмная иномарка Фатимы стояла вне поля зрения объектива.

Фары у автомобиля были выключены. Двигатель работал. Я слышал низкое ровное урчание даже через ворота.

В девяностые я не любил машины с работающим двигателем и выключенными фарами. Обычно они означали, что разговор планировали короткий.

Охранник вышел из будки, когда я подошёл.

— Роман Михайлович, вы куда?

— Проветрюсь у ворот.

Он посмотрел на машину за оградой.

— Поздновато.

— Самое то.

Охранник не нашёл, что ответить. Да и не хотел. Он был из тех людей, которые предпочитают быть свидетелями только после того, как всё закончилось и уже понятно, чью сторону выбрать.

— Калитку открой, — сказал я.

Он поколебался, потом нажал кнопку.

Я вышел за территорию лагеря и подошёл к машине. Заднее стекло опустилось на треть.

Фатима сидела внутри. Лицо у неё было предельно серьёзное, губы сжаты.

— Садись, — сказала она.

Я открыл дверь и сел.

Дверь машины закрылась мягко, стоял доводчик. Снаружи остались ворота, фонари и камера над будкой. Ах да, ещё охранник, но его можно было не считать — он очень старательно смотрел в сторону лагеря. Внутри машины был другой воздух. Увлажнённая, хорошо ухоженная кожа, дорогой парфюм и приглушённая подсветка. Двигатель работал ровно, так тихо, что приходилось прислушиваться.

Фатима сидела рядом. По тем двум встречам, которые у нас были, я привык, что она занимала всё пространство сразу — своим взглядом и голосом. Сейчас всё было как будто бы иначе. Фатима была явно напряжена, телефон держала в руке так, чтобы я не видел экран.

На переднем сиденье сидел мужчина. Я видел только затылок, бычью шею и плечо в дорогом костюме.