Академия жила тотальным возбуждением, прослеживающимся в каждом коридоре, гудящем как нижегородская ярмарка в самый добрый для торговли день.

У лекарского корпуса толпились студенты. Кто-то хромал, кто-то демонстративно носил повязку, кто-то пересказывал собственное участие в бою так, что к полудню, подозреваю, успел бы лично остановить поезд, обезоружить всех налётчиков и вынести бомбу зубами. Марио, который действительно возился с механизмом, сидел в лекарском крыле с забинтованными пальцами и пользовался внезапной славой так, словно родился для неё. Он уверял двух студенток с лекарского направления, что испанские инженеры не обезвреживают бомбы без комплиментов, кофе и достойного свидетеля. Я же испанцу не мешал: пусть славу возьмёт на меня, так будет ко мне меньше вопросов.

А вокруг шептались, и сколь бы я ни старался преуменьшить своё участие в произошедшем, всё равно молву это никак не останавливало. Сам бы на их месте с большим удовольствием уселся бы в другой вагон, где вокруг меня вертится не так много событий.

В коридоре маготехнического корпуса один второкурсник восторженно рассказывал, что видел через окно, как я отправил бомбу в лес воздушным броском. Второй уточнял, правда ли, что испанец разобрал механизм за двадцать секунд. Третий спросил куда более разумно:

— А почему нас вообще повезли поездом, если сначала собирались цеппелином?

После вопроса разговор стал тише. Вот именно. Почему? Если бы бомба сработала внутри вагона, эти коридорные разговоры звучали бы иначе. Не было бы весёлых преувеличений, героических историй и глупой гордости. Были бы закрытые гробы, письма семьям и заседание Совета, где все делали бы вид, что трагедия стала следствием разбойничьего налёта, а не чьей-то идеально подготовленной ловушки.

К Лебедеву пришлось идти сразу же после осмотра академического лекаря. У меня почти ничего не болело, но пропустить этот шаг было невозможно. И всё же сейчас меня волновало то, что пока я нахожусь внутри этих стен, моё время принадлежит уж точно не мне. А снаружи — семья и производство, на которые нацелены противники, с которыми вступить в сражение не получалось. И чем дольше я не отвечал, тем более резвыми были враги.

Лебедев выслушал меня в кабинете, не перебивая.

Это уже было плохим знаком. Когда он молчал слишком внимательно, значит, заранее понимал, к чему я иду.

— Я хочу вынести вопрос на Совет Академии, — сказал я. — Официально.

— Какой именно вопрос?

— Моё исключение или перевод в особый внешний статус.

Лебедев отложил перо:

— У вас талант выбирать неудачное время для просьб.

— Я не прошу поблажки.

— Вижу. Вы сразу просите невозможного.

— С первого дня мне объясняют, что я не обычный студент. Особый стипендиат, наблюдение Совета, куратор, диагностика, ограничения, протоколы. Прекрасно. Тогда пусть Академия решит, что делать со своей аномалией. Или вы учите меня так, чтобы я мог выполнять обязанности главы рода, или исключаете, чтобы я мог выполнять их без вас.

— Совет глав кафедр не собирают ради одного студента. Это физически невозможно.

— Ради одного студента, может быть, никто и не станет, но меня государь назначил лично, и вокруг моей фамилии крутится конфликт. Лучше разобраться с ситуацией на местном уровне, не дожидаясь того, пока моё письмо ляжет на стол к государю.

— Вы понимаете, что после такого Совета вас могут не отпустить, а наоборот, закрутить гайки?

— Понимаю.

— И всё равно хотите?

— Если меня собираются держать в клетке, я предпочитаю услышать, кто держит ключ.

В глазах Лебедева мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не сильное, но настоящее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я передам запрос.

— Когда?

Профессор не обманул, и Совет собрали уже к полудню. Сказать, что такой скорости я не ожидал, — не сказать ничего. Со слов студентов можно было сделать вывод, что Совета можно было дожидаться неделями и далеко не факт, что они вовсе соберутся. А здесь — буквально по одной просьбе.

Большой зал Совета находился в старом корпусе, куда обычных студентов, судя по выражению служащих, водили примерно так же часто, как преступников к месту казни. Высокий купол, тёмные деревянные панели, гербы кафедр, портреты прежних ректоров, длинный овальный стол, вокруг которого сидели люди, привыкшие решать не расписания, а судьбы направлений, школ и, при необходимости, самих студентов.

Главы кафедр пришли лично и все. Удивительно, но раз для моей персоны, а других выступающих как-то не наблюдалось, собрали столь важных людей, то посчитали за важную проблему, которую стоит решить как можно быстрее.

Лебедев, пусть и не был столь важным человеком, оставался внутри, сидя по правую сторону от центрального кресла, которое пока что пустовало, не занятое ректором Академии.

Я же стоял под их взглядами. Очень знакомое ощущение. В прошлой жизни я не раз выступал перед советом директоров, инвесторами, банками, министерскими комиссиями и людьми, которые с улыбкой могли уничтожить проект на миллиард. Здесь вместо экранов были магические таблицы, вместо графиков — свитки с печатями, вместо финансового директора — профессор боевой магии, способный при желании выбить из меня аргументы вместе с воздухом. Суть особо не менялась.

— Господа профессора, — начал я. — Я не пришёл просить освобождения от учёбы. Я пришёл обозначить конфликт обязанностей, который Академия не может больше игнорировать.

Несколько лиц стали холоднее. Хорошее начало. Если совету директоров не нравится первая фраза, значит, она хотя бы не пустая. К тому же, раз реагируют на мои слова, то сидят здесь не для галочки, а для действительного решения вопросов.

Я перечислил всё без лишней драматизации. Дом Читаловых. Три сестры. Производства. Рабочие. Контракты с военным ведомством. Совместные проекты с Гладковыми. Нападение на поезд. Попытка пронести бомбу именно в вагон, где ехала группа студентов, среди которых оказались почти все люди, с кем я успел установить рабочие контакты. Непонятная замена цеппелина на железнодорожный маршрут. Угроза, которая стала очевидной не только для меня, но и для Академии.

— В нынешнем виде моё положение невозможно, — сказал я. — Академия требует полного присутствия, но за её стенами остаётся род, за который я отвечаю. Если меня держат здесь как обычного ученика, мои враги используют моё отсутствие. Если я покидаю Академию самовольно, я нарушаю правила и подставляю уже вас. Поэтому я прошу решить вопрос прямо: исключить меня или предоставить особый внешний статус с правом покидать Академию в неучебное время.

— Вы весьма уверенно ставите условия, — заметил чиновник с цепью.

— Я формулирую проблему. Условия ставит реальность. Будь живы мои родители, то не было бы никаких проблем, но реальность сейчас совершенно иная. Я не могу дольше ждать очередного нападения на мою семью и отвечать постфактум.

— Вы считаете Академию виновной в нападении? — спросила профессорша контурной диагностики.

— Я считаю, что Академия несёт ответственность за студентов, которых вывезла по изменённому маршруту. Но сейчас важнее другое: если нападение было направлено против меня, то опасность для остальных студентов возникает от моего вынужденного присутствия там, где я не могу действовать как глава рода. Если нападение было направлено против группы, значит, Академия тем более должна перестать делать вид, что всё решается расписанием.

Профессор Огнев хмыкнул.

— Жёстко.

— Нагло, — поправил кто-то.

— Иногда это одно и то же, — сказал Огнев.

Я рассчитывал, что Лебедев хотя бы частично поддержит. Не из доброты. До того он старался всячески мне помочь, пусть и из личных желаний и пока что скрытой от меня выгоды. Раз уж у него имелись на меня планы, то лучше постараться сделать так, чтобы я остался живым-здоровым.

— Господа, — произнёс он спокойно. — Михаил Алексеевич говорит убедительно. Это не делает его позицию безопасной. Перед нами поздно раскрывшийся маг с нестабильными силами, слабым обучением и сильным инстинктом выживания, магия которого не до конца поддаётся обучению и классифицированию. За время его нахождения здесь он успел доказать, что его силы нужно контролировать. Да, он не раз спасал людей. Но именно это создаёт опасную иллюзию контроля. — Лебедев помолчал, посмотрев мне в глаза. — Отпустить его сейчас в свободное перемещение, — продолжил профессор, — значит поставить под угрозу не только его самого, но и окружающих. Господин Читалов умён, решителен, склонен к самостоятельным действиям и не умеет останавливаться там, где обычный студент испугался бы. Академия должна не ослаблять наблюдение, а усилить обучение и контроль.

И сколько бы он ни пытался скрыть за своими речами свои интересы, я отлично понимал, что он страстно желает меня удержать, наблюдать, изучать. Слишком многое уже сходилось вокруг него: встреча с отцом перед взрывом, назначение куратором, появление у ворот во время сбоя, помощь с радио, прикрытие после фабрики, теперь — безупречная речь против моей свободы. Глупо было представлять, что он будет на моей стороне до последнего решения.

Спор затянулся. Боевой факультет считал, что меня нужно учить под надзором, но признавал, что глава рода не может быть заперт как гимназист. Маготехники хотели сохранить доступ к моим «необычным практическим реакциям», что прозвучало почти оскорбительно. Лекарская школа напомнила, что после каждого моего «практического проявления» им достаётся работа. Надзорное направление требовало формального протокола любого выхода. Чиновник с цепью осторожно намекал, что императорская воля не отменяет академического регламента, но и регламент не должен создавать политический скандал.

Тупик разрубил тихий голос.

— Хватит.

Центральное кресло больше не было пустым. Когда именно вошёл ректор, я не заметил.

Столетний старик из рода Толстых сидел под гербом Академии так неподвижно, что на миг мог показаться частью мебели, если бы не глаза. Возраст высушил его тело, согнул пальцы, оставил на лице глубокие складки, но в этих глазах не было старческой мутности. Там стояла ясность человека, пережившего столько студентов, министров, императорских фаворитов и научных революций, что любая текущая буря казалась ему не больше чем лёгким ветерком.

— Михаил Алексеевич, — сказал ректор Толстой. — Вы понимаете, что за пределами Академии вас могут убить?

— Да, ваше превосходительство. Опаснее всего быть запертым и не понимать, кто держит ключ. За стенами Академии я хотя бы вижу часть угроз. Внутри я вижу правила, но не всегда понимаю, чьи интересы они защищают.

— Готовы отвечать за последствия своих выходов?

— Да.

— Не перед семьёй. Не перед самолюбованием. Перед Академией, государем и законом.

— Да.

— Лжёте?

— Надеюсь, нет.

Вот теперь старик, кажется, почти улыбнулся.

— Хороший ответ. Тот, кто уверен, что не лжёт самому себе, чаще всего уже начал. — Он повернулся к Совету: — Решение. Михаил Алексеевич Читалов остаётся особым императорским стипендиатом Академии. Исключение не рассматривается. Ему предоставляется личное право покидать территорию Академии в неучебное время с обязательной отметкой у ворот, указанием места назначения и ответственностью перед куратором. На учебные часы, лабораторные занятия, диагностику и вызовы Совета право не распространяется. Самовольный выход вне условий — нарушение повышенной тяжести. Куратор получает право требовать отчёт, но не право произвольно запрещать каждый выход без мотивированного основания. Академия будет учить господина Читалова, но не держать под замком человека, являющегося главой рода.

Зал заговорил сразу. Недовольно, резко, вразнобой. Лебедев молчал. Лицо его оставалось спокойным, но я видел: он недоволен. Не разгневан, нет. Скорее его вынудили изменить расчёт, который уже был удобен. Ректор поднял руку. Шум стих.

— Академия существует не для того, чтобы прятать сильных за стенами. И не для того, чтобы выпускать опасных без обучения. Компромисс одинаково плох сразу для всех. Значит, он, вероятно, годится.

Через полчаса я вышел за ворота Академии официально.

Не сбегая через тень, не ловя момент, когда привратник «отвлечётся», не ощущая себя мышью в чужом опыте. Я поставил подпись в журнале, указал направление и получил пропуск к удивлению прохожих. Что уж сказать, мало можно было назвать студентов, которых так спокойно выпускают за стены Академии. Всё же для того нужна большая и важная причина, может, те же похороны близкого родственника, а тут — я.

Привратник посмотрел на меня поверх журнала.

— Теперь дышать у ворот будете по правилам?

— Постараюсь.

— Ваше «постараюсь», господин Читалов, уже стало причиной отдельного примечания в инструкции.

— Рад вносить вклад в развитие Академии.

За воротами меня ждал Носов. Не спрашиваю, как он узнал. У таких людей свои способы узнавать то, что ещё не объявили. Он стоял у автомобиля, в тёмном пальто, с лицом человека, который провёл утро не в ожидании, а в работе.

— Выпустили? — спросил он.

— С условиями.

— Значит, наконец можно работать нормально.

— Вы уже начали?

— Разумеется. Железнодорожники говорят много, если задавать вопросы не в кабинете начальника. Официальное следствие смотрит в основном на поезд, бомбу и пойманных налётчиков. Окрестности прочёсывают плохо. Деревни опросили для отчёта. Лесную сторожку возле места отхода вообще не смотрели.

— Почему?

— Потому что чиновник ищет там, где ему удобно поставить подпись.

— Тогда едем.

Состав, на котором мы ехали, уже давно успели убрать. На насыпи остались следы вперемешку с несколькими предупредительными колышками от жандармерии. Лес вокруг стоял плотной стеной, хотя теперь, без вездесущей человеческой паники, можно было рассмотреть картину произошедшего значительно проще.

Носов уже успел провести разведку без моего непосредственного участия, за что ему наверняка стоило бы выписать благодарность, но это потом. Сначала нужно было решить, как же действовать быстрее. Так что Носов принялся указывать мне на возможную точку наблюдения координатором операции, место, где была небольшая, прикрытая просека, из которой и вылетели мотоциклы, точку для паровоза, на которой он начал торможение. Из того выходило, что операция оказалась отлично организованной, где участвовали не только сами налётчики, но и машинист состава. Отлично.

Дальше сработал Носов, напоминая мне оперативника из сериалов моего времени. Он старался говорить с каждым, кто мог хотя бы в теории знать информацию о нападении, и через несколько часов картина стала складываться в единое полотно. Уже только глупец был готов сказать, что это было нападение разбойников.

Нападение требовало людей, но люди — не больше чем вершина. Для атаки нужно было снаряжение, которое достанет далеко не каждый. И мало было просто достать, это нужно было доставить, а логистика — это стезя Воробьёвых.

Как оказалось, за два дня до нападения появились «охотники». Без собак. Без интереса к дичи. Слишком много молодых мужиков для простой охоты, слишком одинаковая обувь, слишком чистые деньги. Покупали хлеб, сало, керосин, табак. Платили новыми купюрами — ровными, свежими, словно только из пачки. К счастью, нам указали направление, по которому мы и двинулись вперёд, едва ли не как ищейки утыкаясь носом в землю.

Следы сапог нашлись уже ближе к лесной сторожке. На сырой земле отпечаталось косое рифление и маленькая метка у каблука. Носов долго смотрел, потом показал мне.

— Знакомо?

— Нет.

— Дочерняя фабрика Воробьёвых. Они такую подошву недавно начали ставить на охотничью и охранную обувку. Можно купить в лавке одну пару. Две — почти эксклюзив. Но здесь отпечатков больше десятка, износ почти нулевой, разве что слегка успели разносить сапоги, и не больше.

Лесная сторожка стояла в низине, среди старых елей. Её почти вычистили. Почти.

Внутри пахло керосином, сыростью и холодным пеплом. На полу оставались следы масла от мотоциклетной цепи. Под лавкой Носов нашёл кусок деревянного ящика с частью номера партии. В щели между досками — обгоревший фрагмент бумаги от промышленного таймера. За печью — пустую коробку от патронов. А возле двери, зацепившуюся за гвоздь, тканевую бирку складской выдачи.

Я плюхнулся на скамью, Носов сел рядом, сложив в небольшой кулёк найденные улики. Юридически их было слишком мало, чтобы достать врага в суде, но вот понимание они укрепляли. Я смотрел на дорогу и думал о том, как легко старые роды прячутся за прокладками, поставщиками, охотниками, списанным имуществом, выданными купюрами и чужими руками. Если бы бомба сработала, Воробьёвы оплакивали бы трагедию вместе со всеми. Возможно, даже прислали бы венок на мои похороны.

— Прикажете готовить людей? — спросил Носов наконец.

— Да.