На столе лежали доказательства. Для суда этого было мало, и я прекрасно понимал, что любой опытный адвокат большого рода разорвёт такую цепочку на части. Новые купюры? Случайность. Армейская резина? Можно купить через третьи руки. Гильзы? Старые запасы после списания. Сапоги дочерней фабрики Воробьёвых? Половина Москвы в чём-то ходит. Показания деревенских? Напуганные люди всегда путаются. Да, для кого-то данных было достаточно для того, чтобы привести к обвинению, но вот в реальности… У Воробьёвых должна была быть целая когорта хороших адвокатов, которые это дело за десяток минут размажут, при этом попивая чай.

Вместе они становились верёвкой, которую можно неплохо так обмотать вокруг шеи Воробьёвых.

Носов стоял у стола, сложив руки за спиной. На лице у него не было ни злости, ни азарта. Только спокойствие человека, который уже мысленно разложил будущую работу по часам, людям, маршрутам и отходам.

— Для суда мало, — сказал он. — Для войны достаточно.

Я провёл пальцами по краю карты.

На ней были отмечены не воробьёвские особняки, не загородные дома и не родовые усадьбы. Склады. Лавки. Прокладочные фирмы. Малые производства. Станционные погрузочные точки. Сырьевые базы. Парковки автомобилей. В общем, мы постарались достать всё, что могло дать сей фамилии реальную силу.

В прошлой жизни я отлично знал, что иногда компания зависит от вывески, а не от директора или логистики. Ударь в правильную точку — и огромная машина начнёт кашлять, задыхаться, терять сроки и злить клиентов. И пусть они ударили по нам чужими руками, нам следовало ударить в ответ не по исполнителям, а по нервам.

— Правила, — сказал я.

Носов чуть поднял бровь.

— Слушаю.

— Жилые дома не трогать. Семьи не трогать. Простых работников не калечить, если они не участвуют в охране или нападениях. Сторожей, приказчиков, извозчиков, случайных людей — вывести, запереть, связать, обмануть, подкупить. В общем, применить любые средства обмана, но не убивать. Цель наших действий не в устрашении простого народа, а в том, чтобы уничтожить активы Воробьёвых. Если где-то будет риск задеть людей, то задача отменяется. Даже если она нанесёт большой урон врагу.

— Войны без крови не бывает. Сколько бы мы ни пеклись о жизнях людей, всех сберечь всё равно не получится. Разве что в мечтах.

— Считайте меня последним мечтателем, но действуйте по моему приказу.

— Понял. — Носов кивнул. — Будем работать аккуратно.

Почему-то именно тогда я понял, насколько же Носов опасен. До того его будто держали на цепи, ограничивая задачами охраны, но теперь эту цепь сильно удлинили, позволив пустить в ход клыки и хранящуюся внутри сердца силу. Я же своим приказом дал этой силе выход.

Первый удар пришёлся по складу армейской резины. Формально склад принадлежал небольшой торговой фирме с безликим названием, где в документах не было ни одного Воробьёва. Фактически через него проходили ремни, мотоциклетные комплектующие, резина, запасные части, чехлы и прочая мелкая, скучная, жизненно важная дрянь, которая завоёвывала рынок всё больше и больше.

Ночью Носов взял туда восемь человек. Я пошёл с ними, но не в первых рядах. Эту глупость он пресёк ещё на стадии формирования у меня мысли. Роль у меня была совершенно другая — контролировать дым так долго, насколько это вообще было возможно. Впрочем, тактическая необходимость в этом была. Чем позже узнают о пожаре, тем позднее объявится возможный противник, который совершенно точно захочет окончить нашу диверсию.

Но я всё равно пошёл. Сторожей сняли без крови. Одного выманили к задним воротам, второго оглушили, третьего заперли в будке, предварительно убедившись, что там есть воздух, вода и нет открытого огня. Носов проверил соседние строения, отправил двух людей по периметру и только после этого дал знак.

Резина дымила жирно, чёрно, мерзко. Я держал поток, отводя дым вверх и в сторону пустыря, не давая огню лизнуть соседние постройки. Сил уходило много, но не как в бою. Здесь требовалась не ярость, а упрямое внимание. Поток вправо. Жар вниз. Искры убрать. Дым не пустить к сторожке. Не дать пламени перекинуться на деревянный навес.

Я стоял у горящего склада и думал о том, что когда-то погиб, вытаскивая людей из огня. Теперь сам помогал его разводить. Занимательно.

Следующие дни слились в цепь коротких ударов. В одну ночь остановился пустой цех, где шили ремни и подсумки для частных охранных команд. Никого не убили, но станки вышли из строя, а партия, которую должны были отгрузить утром, стала грудой бесполезной кожи и металла. В другую ночь сгорел склад упаковки и сырья. Не большой, не главный, но такой, через который проходили поставки сразу на три малых производства. Огонь заметили поздно, документы чудесным образом оказались залиты водой, а потом выяснилось, что запасные ведомости хранились в той же комнате. На третью ночь погрузочная эстакада возле железнодорожной ветки просела так удачно, что через неё нельзя было провести ни один тяжёлый ящик без риска отправить груз, лошадей и грузчиков в яму. На четвёртую испортилась партия обуви с дочерней фабрики. Не сгорела, не исчезла, не была украдена. Просто оказалась в таком состоянии, что приёмная комиссия потребовала полной проверки. Проверка означала сроки. Сроки означали штрафы. Штрафы означали злость тех, кому Воробьёвы обещали надёжность, которую до того они продолжали постоянно соблюдать.

Носов работал, совершенно никого не погружая в собственные дела. Он в этом деле напоминал автомат, убойный и безотказный. Вместо криков о громких победах он возвращался с подробными отчётами о проделанном.

Я всё яснее понимал, какой человек оказался рядом с моим родом. Носов думал не дракой. В его исполнении родовая война была не яростной скачкой с саблями, а бухгалтерией боли, где каждая строка имела адрес, стоимость и последствие.

Отдельной линией пошла улица. Я даже удивился, что такое предложение пришло не от меня.

— Большие дома боятся не только пожаров, — сказал он. — Они боятся смеха.

Через уличных посредников его люди начали подкармливать беспризорников. Давали мелкие деньги, хлеб, иногда старую одежду. Ничего героического. Никаких приказов жечь или грабить. Только подсказать, какая лавка воробьёвского посредника обсчитывает бедняков. Какая вывеска слишком красивая. Где на двери можно оставить сажу. Где камень в витрину запульнуть.

Через два дня на нескольких лавках появились грубые надписи. На третью ночь кому-то разбили стекло. На четвёртую мальчишки под окнами одной из воробьёвских контор начали орать прозвище, настолько обидное и глупое, что оно немедленно пошло по рынку.

Газеты сначала писали осторожно.

«Странные происшествия вокруг поставщиков Воробьёвского дома».

Потом смелее.

«Цепь несчастий или промышленная небрежность?»

Затем совсем ядовито.

«Почему армейские подрядчики не могут защитить собственные склады?»

Становилось понятно, что эти новости уже точно должны были дойти до верхов. Опасно ли было скрытно воевать с теми, кто во многом обеспечивает главную силу государства — армию? Конечно! Ещё как. Но даже так я всё равно не желал останавливаться.

Скрытые угрозы надоели. Нападение на поезд надоело. Попытки ударить по моей семье надоели. Я хотел, чтобы Воробьёвы наконец перестали двигать чужими руками и почувствовали цену каждого своего движения.

В дом Наталья Гладкова приехала на пятый день. Её появление резко изменило воздух в гостиной. После ночных операций, газетных слухов, запаха дыма на одежде и постоянных докладов Носова она принесла с собой светскую собранность, холодную ясность и ту особую уверенность богатого дома, который привык не просить места, а занимать его.

Наталья была в тёмном дорожном платье, с тонкими перчатками и короткой шляпкой, без лишних украшений. Но выглядела так, что любое украшение рядом с ней показалось бы попыткой улучшить уже готовую картину. С последней встречи она будто стала взрослее. Не старше, но сильно опаснее.

Я позволил себе улыбнуться.

— Наталья Сергеевна, с каждым разом вы всё опаснее для душевного равновесия окружающих.

— Тогда хорошо, что вы, Михаил Алексеевич, равновесием никогда особенно не отличались.

— Удар ниже пояса.

— Всего лишь наблюдение.

Флирт длился ровно столько, сколько позволяли обстоятельства. Потом её лицо стало серьёзным.

— Гладковы в курсе происходящего. Дедушка просил передать, что поддержка Читаловых остаётся в силе, но теперь удар может прийти и по нам. А значит, ваши сёстры в этой квартире — слишком удобная цель.

Вот оно как… Не сказать, что я не ожидал такого появления, но думал, что Гладковы пришлют кого-то менее известного. Впрочем, я никогда бы и не подумал запрашивать у них помощь, а сейчас они сами её предлагали. Причём Наталья приехала с разумной целью. Я уже сам подумывал о том, чтобы отправить их куда-то подальше от Москвы, в которой всегда достаточно людей.

— Ваше предложение?

— Вывезти Екатерину Алексеевну, Веру и Марию в один из защищённых домов Гладковых. Не в главный дворец, он слишком заметен. Но всё равно достаточно крепкое убежище с охраной из очень надёжных людей.

— То есть спрятать.

— Сохранить.

— Екатерина будет против.

— Разумеется. Поэтому вы будете убеждать её, а я — делать вид, что всё это совершенно обычная поездка в гости.

Екатерина действительно была против. Мария и Вера испугались быстрее, но и поняли быстрее. Младшие за последние недели слишком многое видели, чтобы считать опасность взрослой выдумкой. Страх у них был живой, девичий, но разум уже успел повзрослеть и понять всю серьёзность происходящего. Старшая же держалась иначе.

— Я не уеду, — сказала она сразу. — Это наш дом.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты временно была не в нём.

— Я не груз под охраной, Миша.

— Знаю.

— Не знаешь, если предлагаешь мне спрятаться, пока ты будешь опять решать всё один.

— Я не хочу решать один. Я хочу хотя бы один раз решать, не думая каждую минуту, что где-то рядом ошивается человек, которому заплатили за тебя, Веру или Марию. А может, и за всех сразу.

— Мы можем усилить охрану. — Девушка поджала губы. — Мы можем усилить охрану.

— Мы уже усилили. Воробьёвы ударили по поезду, где было сорок студентов и преподаватели Академии. Ты думаешь, их остановит наш подъезд?

— Ты не уверен, что это были они.

— Достаточно уверен.

— Тогда у меня условия. Связь будет ежедневной, Носов проверит охрану. И если ты помрёшь, то я найду некроманта и подниму тебя из мёртвых, а потом самолично убью.

— Согласен.

Наталья организовала всё безупречно. Две машины, одна открытая для вида, вторая закрытая, запасной экипаж, люди на мотоциклах, охрана впереди и позади, смена маршрута после третьего поворота.

После отъезда сестёр удары стали смелее. Не кровавее. Нет. Это правило я не отменял. Но теперь Носов перестал тратить половину сил на защиту квартиры, и вся машина двинулась вперёд. Воробьёвские посредники начали паниковать. Поставщики требовали гарантий. Охрана их объектов стала нервной, дорогой и бесполезно многочисленной. Складские приказчики перестали ночевать на местах. Несколько контор внезапно закрылись «на переучёт».

Но всё не могло оставаться столь же хорошим. В дверь квартиры постучались, я не успел заметить, как в руках у Носова уже оказался пистолет, а в гостиную вбежал один из людей Гладковых. Лицо у него было рассечено, на рукаве кровь, дыхание сбито.

— Нападение на дом, — выговорил он. — Дом Гладковых. Где барышни.

— Живы? — спросил Носов.

— Наталья Сергеевна жива. Ранена легко. Екатерину Алексеевну, Веру и Марию взяли.

Слово не сразу дошло до сознания. Оно было слишком коротким для того, что означало. Взяли — как чемодан, ящик, документ, груз. Взяли моих сестёр.

Наталья приехала через полчаса.

С перевязанной рукой, рассечённой бровью и порванной перчаткой. Платье было в пыли, на щеке — тонкая полоса крови. Но держалась она прямо, и глаза у неё были такими, что я впервые по-настоящему увидел в ней не только благотворительницу, купеческую дочь и красивую женщину, а наследницу дома, способного отправлять караваны через полмира и не дрожать перед князьями.

— Они ударили грамотно, — сказала она без вступления. — Ложный вызов увёл часть внешней охраны. Подавляющие артефакты легли на ворота и боковой вход. Две группы вошли почти одновременно. Наши держали двор, вывели часть людей, но им нужны были только ваши сёстры. Екатерина сопротивлялась. Вера ударила одного канделябром, вроде бы даже убила. Мария успела запереть дверь в библиотеку, но её вскрыли. Я была в соседнем корпусе. Когда вернулась, они уже уходили.

— Кто?

— А ты не знаешь? Теперь мы официально в войне.

К полуночи мы были уже не в квартире, а в одном из гладковских складских домов на окраине. Большое каменное здание превратилось в штаб. Карты на столах. Телефонные и магические связные линии. Посыльные. Охрана. Носовские люди. Гладковские бойцы.

Гладков-старший не приехал по здоровью, но его воля чувствовалась в каждом приказе. Наталья говорила от имени дома, и никто не переспрашивал, имеет ли она право. Имела.

Разведка Гладковых сработала пугающе быстро. Через несколько часов стало известно место. Боковое имение, связанное с Воробьёвыми через одну из младших ветвей. Убежище было удобным, вдалеке от больших дорог, пусть и не напоминало мне детище фортификации. Впрочем, они наверняка надеялись, что наша разведка до них просто не дойдёт. Но они ошиблись.

На карте вокруг имения начали появляться отметки.

Дороги. Лес. Ручей. Старый мост. Вероятные посты. Место для санитарной повозки. Точки подхода. Отход. Резерв.

Я смотрел на всё это и понимал: мы действительно собираем маленькую армию. Почти две сотни бойцов. Среди них были даже действующие офицеры Имперской армии, которые официально взяли увольнение на несколько дней. Один капитан, сухой и спокойный, заметил на мой взгляд:

— Гладковы помогали нашему полку не раз. А мы просто оказались в отпуске рядом с нужной дорогой.

Официальную ноту отправили Императору. Это было важно. Читаловы и Гладковы не собирались выглядеть разбойниками, которые ночью идут громить чужое имение. Мы заявляли: наши люди похищены и удерживаются силой. Но пока бумага шла по высоким коридорам, отряды уже занимали позиции.

К рассвету дата атаки была решена. Я стоял рядом с Носовым и Натальей у карты. На мне был защитный жилет под пальто, револьвер, несколько кристаллов, которые я не хотел использовать рядом с сёстрами. На солдата я походил слабо, но боевито.

Мы в сотый раз проверяли планы, возможности отходы противника, гипотетические ситуации, которые могли бы случиться во время штурма. С моего взгляда где-то должны были быть ошибки, но Носов и приставленный офицер убеждали меня в том, что шанса у противника просто нет.

Я уже было хотел поверить в их уговоры, ощущая, как в груди колотится сердце от напряжения и страха, как один из разведчиков ворвался к нам в комнату.

— На дорогу вошла колонна!

— Воробьёвы? — спросил Носов.

— Нет. Тайная полиция.

На миг я решил, что всё кончено. Если Император встал на сторону Воробьёвых, если Тайная полиция сейчас прикажет нам сложить оружие, то Читаловы и Гладковы окажутся в шаге от мятежа. Почти две сотни вооружённых людей вокруг чужого имения — это уже не семейная ссора. Это вызов государству.

По дороге к имению двигались автомобили и конные группы с тёмными знаками Тайной полиции, тихо шурша без большой суеты. Впереди шёл Сомов.

Он даже не посмотрел сразу на нас. Просто поднял руку, и колонна разделилась. Одна группа пошла к главным воротам, вторая — к боковой дороге, третья растеклась вдоль парка. Подавители включились почти одновременно. Над имением дрогнула защитная сетка. Где-то внутри закричали. Потом раздались короткие выстрелы.

Мы стояли и смотрели, как государство делает то, на что мы собирали родовую армию. Быстрее, холоднее и злее они вершили своими руками нашу месть.

Через двадцать минут ворота открылись.

Первой вывели Веру. Бледную, злую, с порванным рукавом и таким выражением лица, что я едва не рассмеялся от облегчения. За ней Мария, заплаканная, но живая. Потом Екатерина. Она шла сама, прямо, хотя на шее был след от грубой верёвки, а губа разбита.

Я двинулся к ним, но Сомов остановил меня взглядом. Сначала к сёстрам подошли лекари и люди Гладковых. Только после проверки их подвели ко мне. Вера врезалась в меня первой, Мария почти сразу следом. Екатерина обняла меня последней и даже ничего не сказала.

Сомов вызвал меня позже. Внутрь имения, где уже стоял стол, два стула, графин воды и такая тишина, что любой разговор автоматически становился допросом.

— Сёстры живы, — сказал он.

— Благодаря вам.

— Благодаря тому, что Император не любит, когда частные роды начинают воевать армиями без его разрешения. Уж извините, но времена раздробленности успели миновать, так что пока за ружья вам хвататься рановато.

— Вы пришли вовремя.

— Мы пришли раньше вас. Это разные вещи. И то мы могли бы не успеть, будь у вас более расторопные начальники. — Сомов взглянул на одного бойца, стоящего у дверей. — Отправляйся к Носову. Пусть своих «отпускников» они распустят, чтобы никто лишний не заметил. — После этого он повернулся ко мне лицом. — Столкновение Читаловых, Гладковых и Воробьёвых заставило провести проверку всех участников конфликта. Всех, Михаил Алексеевич. Не только ваших врагов.

— И что нашли у нас?

— Много дерзости. Несколько сомнительных решений. Однако ничего лишнего, что можно было бы назвать государственной изменой. — Он раскрыл папку. — А вот у Воробьёвых нашлось больше. Фирмы-прокладки. Завышенные цены на армейские поставки. Подмена качества. Незаконное списание снаряжения. Откаты интендантам. Утечка армейских патронов и имущества. Часть этого имущества, судя по всему, всплыла в нападении на поезд. Ваш конфликт стал ниткой, за которую потянули. За ней оказался клубок, интересный уже не вам, а Империи. Но пока не обольщайтесь. Это не ваша победа. Вам крупно повезло. Снова.