Утро после разговора о радиосвязи началось с неприятного вывода: если я продолжу действовать только через Лебедева, то однажды проснусь внутри клетки, которую сам же помогу ему построить.
Профессор был полезен. Слишком полезен, чтобы отказываться от его помощи из одной только гордости. Он мог выбить допуск, замять скандал, прикрыть формулировкой, открыть кабинет, дать совет, вовремя появиться и так же вовремя не заметить лишнего. Проблема заключалась в том, что я до сих пор не понимал, где проходит граница между его интересом ко мне как к ученику, как к объекту исследования и как к фигуре в какой-то старой игре, начавшейся ещё до смерти отца.
С такими людьми можно работать. Поэтому первым делом я всё-таки пошёл к нему. Лебедев принял меня в своём кабинете. Профессор во время моего появления внимательно читал бумаги и с удивлением посмотрел на меня, отложив документ в сторону так, чтобы я не мог его рассмотреть.
— По вашему лицу вижу, что либо вы опять что-то взорвали, либо пока только планируете.
— Второе. Но на этот раз я пришёл заранее.
— Прогресс Академии налицо.
Я не стал садиться сразу. В таких разговорах лучше стоять, если хочешь, чтобы собеседник выслушал.
— Мне нужен отдельный кабинет для опытов Марио Веги. Не просто комната с ключом, а помещение с надёжностью от случайных посещений, возможность поставить собственные замки, если такое вообще возможно. И лучше так, чтобы официально это проходило не как частная авантюра двух студентов, а как предварительное исследование под вашим кураторским надзором.
Лебедев отложил перо:
— Вы умеете начинать с малого.
— Малое плохо защищается.
— Радиосвязь ещё не создана.
— Именно поэтому её проще убить. Когда технология станет работающей, вокруг неё появятся интересы, деньги, ведомства, армия, флот, Гладковы, возможно, государь. Пока есть только иностранный студент со странными чертежами и я, который слишком часто оказывается рядом с неприятностями. Если Марио будет работать у себя в комнате, его записи украдут за неделю. Если в общей лаборатории — за день. Если под вашим надзором, к нему хотя бы побоятся подойти без разрешения.
— Вы полагаете, моего имени достаточно?
— Нет. Я полагаю, что вашего имени достаточно, чтобы враги сначала подумали, а потом уже делали глупость. Иногда этого хватает.
Лебедев посмотрел на меня почти весело:
— Аргументация стала лучше. Продолжайте.
Я продолжил. Сказал, что радиосвязь в случае успеха может дать Империи немагические каналы передачи сигналов для поездов, кораблей, дирижаблей и армии. Что зависимость от кристаллических операторов хороша только до первой перегрузки сети или саботажа. Что иностранный слушатель Вега, если его не поддержать здесь, рано или поздно либо уедет, либо попадёт под чужое покровительство, либо погибнет при «несчастном случае», как уже погибали люди, занимавшиеся похожими направлениями. Да, пришлось признать, что магам это не так выгодно и мне бы лучше стоило обратиться к более «классическим» образовательным организациям, но это пока невозможно, а Лебедев достаточно разумен и заинтересован в том, чтобы утереть остальной профессуре нос перспективными технологиями, рушащими их старый, некогда неприкасаемый авторитет.
Лебедев слушал без насмешки. Когда я закончил, он некоторое время молчал, затем взял с полки маленькую связку ключей и снял с неё один — длинный, тёмный, с синей эмалевой меткой.
— Нижний маготехнический корпус. Кабинет 17-Б. Раньше там испытывали малые сигнальные контуры для экспедиций. Потом направление закрыли как бесперспективное, слишком шумное и обидевшее трёх профессоров сразу. Стены толстые, окна высокие, вытяжка есть, запасной выход есть, о котором вы, разумеется, ничего не знаете. Доступ получите вы, Вега и я. Четвёртого человека впишем только после моего согласия.
— Нужны материалы.
— Пишите перечень. Половину не дадут, треть заменят чем-нибудь опасным, остальное поставите сами под моим надзором.
— Это согласие?
— Это академическая форма капитуляции перед хорошо сформулированной наглостью. Но предупреждаю сразу: если из кабинета 17-Б начнут идти искры, дым, иностранные песни или политические последствия, первым делом я запру вас обоих внутри до выяснения.
— Справедливо.
Ключ лёг мне в ладонь холодной тяжестью. Я поблагодарил, но, выходя из кабинета, уже думал не о Марио. Точнее, не только о нём. Кабинет решал одну задачу. Внутри Академии мне нужны были не только помещения, а люди. Разные. Не обязательно друзья. Иногда достаточно тех, кто обязан, заинтересован, напуган, куплен, спасён или просто видит в тебе шанс. Лебедев мог быть зонтом. Но под одним зонтом долго не проживёшь, если вокруг начинается град из ножей.
Отправился к Кострову, ощущая, что он — один из немногих, с кем можно наладить связь. Внутри Савелий сидел у окна в читальном зале, заваленный со всех сторон разномастными справочниками и учебниками. Рядом стояла чашка остывшего чая с почерневшими стенками.
— Вы ищете меня? — спросил он, не поднимая головы.
— Да.
— Если по Синему залу, то новой информации у меня нет. И если бы была, я бы сначала подумал, насколько мне хочется прожить до выпуска.
— Сегодня не по Синему залу.
Он наконец посмотрел на меня:
— Тогда странно. Обычно люди вроде вас вспоминают людей вроде меня только по делу.
— Я и пришёл по делу. Только сначала хочу понять ваше.
Разговор не стал быстрым. Костров был осторожен, и это мне нравилось. Люди, которые сразу раскрывают душу первому же почти незнакомому человеку, обычно либо глупы, либо что-то продают. Савелий не был ни тем, ни другим. Пришлось говорить долго, немного витиевато, всё больше расспрашивая студента о его проблемах.
История вышла простой и мерзкой, как многие семейные беды. У Кострова была младшая сестра. Девочке двенадцать. Несколько лет назад семья ездила в остзейские губернии к дальним родственникам, и там она подхватила болезнь, которую местные лекари сначала приняли за обычную горячку. Потом горячка прошла, но оставила после себя слабость, гнойные воспаления, приступы жара, кашель, боли в груди и странную повторяемость: стоит девочке немного окрепнуть, как болезнь возвращается. Лекари поддерживали её, снимали жар, чистили кровь, подпитывали жизненный контур, но полного исцеления не давали. Семья тратила почти всё, чтобы держать её живой. Отсюда и происходила некоторая внешняя бедность.
— Я не стану выдавать себя за врача, — сказал я, когда он закончил. — Но по описанию похоже, что вам не хватает не силы исцеления, а средства против самой заразы. Лекари поддерживают организм, но не убивают причину.
— Мы пробовали настойки серебряного корня, вытяжку из горькой полыни, очищение крови, прогревания…
— Я говорю о другом. В моём мире… — я вовремя остановился и исправился: — В некоторых зарубежных работах встречались упоминания о плесневых грибках, которые подавляют рост болезнетворных микроорганизмов. Не всех. Не всегда. Но направление перспективное. Ищите Penicillium notatum. Плесень. Зелёно-синяя, часто на старом хлебе, фруктах, влажных органических остатках. Важна не сама грязь, а выделяемое вещество, которое стоит очистить.
— Плесень?
— Да.
— Вы предлагаете лечить мою сестру плесенью?
— Нет. Не нужно кормить её плесенью, ради всего святого. Работайте с культурами, вытяжками, очисткой, малыми дозами на образцах. Если у вас есть доступ к лекарским лабораториям, ищите там.
Он молчал долго.
Я видел, как в нём борются надежда и страх. Надежда опасна, когда человек слишком долго живёт рядом с болезнью близкого. Она может дать силы. Может добить хуже приговора.
— Почему вы мне это говорите? — спросил он наконец.
— Потому что вы уже помогли мне. Потому что мне нужны люди. И потому что, если у вашей сестры есть шанс, глупо держать его у себя в голове только потому, что я не умею очистить нужное вещество сам.
— Вы не лекарь.
— Нет. Но я умею находить людей и направления. Иногда этого достаточно, чтобы настоящий специалист сделал работу.
— Если… — Костров сжал пальцы на карандаше, — если это окажется пустым…
— Тогда я буду виноват в том, что дал ложную надежду. Поэтому не обещаю чуда. Для пущей гарантии сегодня же напишу домой. Через Екатерину направлю к вашей семье хорошего мага-целителя и средства на поддержание лечения. Выиграем время.
— Я не просил денег.
— Знаю.
— Я не смогу быстро вернуть.
— Я не банк. Считайте это вложением в лекарское направление, которое однажды может спасти куда больше людей, чем одну девочку.
— А если я откажусь?
— Тогда я всё равно пришлю целителя. Деньги можете не брать, но врача не прогоняйте из гордости.
Он опустил глаза.
— Вы странный человек, Михаил Алексеевич.
— Мне часто говорят. Обычно перед тем, как попросить ещё объяснений.
— Я попробую найти этот грибок. Penicillium notatum?
— Да. И, Савелий, аккуратно. Если это направление действительно работает, однажды им заинтересуются те, кому не понравится дешёвое лекарство без дорогой магии. Но вы знаете, у кого просить помощи, если у вас будут лишние проблемы. — Я улыбнулся.
К Булатову я пошёл после полудня. Его не выгнали. Лебедев, значит, действительно что-то сделал. Или Огнев решил, что исключение слишком удобно для тех, кто подтолкнул Айрата. Наказание, однако, вышло тяжёлым: месяц без права участия в поединках, ежедневные работы на полигонах, урезание стипендии, надзор боевой кафедры, запрет покидать Академию без разрешения и отдельная отметка в деле. Для небогатого провинциального мага это было почти ударом ножом в печень.
Нашёл я его у заднего тренировочного двора. Он таскал каменные блоки, восстанавливая повреждённую полосу после чьего-то неудачного занятия. Делал это молча, зло и упрямо. Когда увидел меня, не опустил глаза, не отвернулся, не попытался извиниться. Это мне понравилось. Стыд часто бывает дешёвым спектаклем. Айрат, похоже, был не из тех, кто играет в раскаяние из-за глупой «необходимости».
— Пришли посмотреть, как меня наказали? — спросил он.
— Нет. Пришёл поговорить.
— О чём нам говорить?
— О том, что ты не враг мне. Пока.
Он коротко усмехнулся.
— Я едва не сломал тебе руку.
— Едва. Не преувеличивай заслуги.
Глаза у него сверкнули, но он удержался.
— Я сделал то, что должен был.
— Для семьи?
Айрат замолчал. Попал. Я не стал давить сразу. Рассказал ровно то, что нужно. Айрат слушал с каменным лицом, но камень постепенно трескался.
В конце тот всё же сказал:
— У нас земля плохая. Долги старые. Отец после ранения почти не работает. Младшие на мне. Если я получу покровителя, у семьи будет шанс. Если нет — они продадут всё. Я не стыжусь, что хотел вытащить своих.
— И правильно. Стыдиться нужно не желания помочь семье, а плохого выбора инструмента.
— Ты пришёл читать нравоучения?
— Я пришёл предложить перемирие.
Он нахмурился:
— Зачем тебе это?
— Потому что сильный маг из Поволжья с обидой на Читаловых — это проблема. Сильный маг из Поволжья, который понимает, что Читаловы не добивают людей после первой ошибки, — возможный союзник. Я люблю менять проблемы на активы.
— Говоришь как купец.
— Я хуже. Я промышленник. Пусть пока и не большой, но это, поверь мне, временно.
Айрат не сразу, но всё-таки улыбнулся краем губ.
— И что хочешь?
— Ничего сегодня. Сначала помощь твоей семье. Деньги. Без кабального договора, без унижения и без требования целовать мне сапоги. Оформим как частную стипендию или поддержку регионального студента, если так будет приличнее. Ты остаёшься в Академии, учишься, не берёшь деньги у людей, которые просят ломать мне кости, и иногда говоришь мне, если вокруг тебя снова начинают шептаться интересные меценаты.
— Почему ты думаешь, что я соглашусь?
— Потому что из Академии тебя не выгнали из-за меня.
Вот это уже ударило в полную силу. Татарин вскинул голову и с подозрением смотрел мне в глаза, не двигаясь и силясь понять, правду ли я говорю или болтаю почём зря.
— Что?
— Я попросил Лебедева не превращать твою жизнь в руины. Не знаю, насколько помог именно я, но уголовного дела нет, и ты всё ещё здесь. Можешь считать это глупостью с моей стороны. Я считаю это вложением.
Гордость в глазах Айрата боролась с нуждой, а привычная его народу упрямая прямота старалась осознать, что упущенный, казалось бы, шанс теперь лежал прямо перед ним. Наконец Айрат вытер ладонь о штаны и протянул мне руку.
— Не дружба.
— Нет.
— Перемирие.
— Для начала достаточно.
Мы пожали руки. Его хватка была крепкой, почти болезненной. Хорошо. Пусть помнит, что может ломать камень, но иногда полезнее держать слово. Такой человек точно не будет мне лишним. Конечно, сейчас всё это выглядело так, что я его купил, но это лишь по первому взгляду. Посмотрит чуть дольше и осознает, что человек я не столь плохой и всегда к сотрудничеству готовый.
Вечером меня ждали отчёты.
Екатерина прислала толстый пакет с курьером через академическую канцелярию. Внутри были финансовые сводки, записи по поставкам, письма от управляющих, отдельная записка Носова и короткое личное письмо, начинавшееся с фразы: «Если ты опять скрываешь ранение, я узнаю». Сестра знала меня слишком хорошо.
Я разложил бумаги по столу и на несколько часов снова стал тем, кем был в прошлой жизни. Ресторан больше не был главным источником денег.
Это стало очевидно почти сразу. Он оставался символом, лицом рода, точкой встреч, местом слухов, влияния и престижа. Его нельзя было бросать, нельзя было превращать в придаток фабрик, нельзя было терять качество кухни и уважение гостей. Но прибыль теперь давали другие направления.
Кирза росла быстрее всего. Военные заказы, интерес железнодорожников, первые частные закупки от фабрик, запросы на ремни, сумки, чехлы, рабочую обувь. Производство требовало расширения, но маржа уже выглядела лучше, чем я ожидал. Сухие концентраты держались стабильно и начинали расходиться через благотворительные каналы, военные склады и лавки. Газировка после первых уличных опытов медленно превращалась в узнаваемый городской товар. Не взрывной рост, зато широкий. Если не задушат стеклом, пробками и распространением, будет сильное направление.
Батареи Кольцова пока оставались почти скрытым проектом. Правильно. Рано показывать. Слишком много врагов у такого маленького источника энергии.
В отдельной записке Носов сообщал, что нанимает новых людей. Больше, чем мы обсуждали.
Бывшие военные. Несколько ветеранов Африканских кампаний. Двое с опытом службы на Аляске. Один бывший жандармский инструктор. Пара людей для наблюдения у цехов. Отдельная смена возле квартиры. В обычной ситуации я бы спросил, не перегибает ли он, но после подрыва фабрики можно было сказать, что делает он всё правильно. Мобилизоваться должны были не только они.
В ответ нужно было написать поручение. Екатерине — выделить средства Костровым, найти через Гладковых хорошего мага-целителя, желательно не связанного с крупными лекарскими кланами, и отправить его к сестре Савелия под предлогом частной благотворительности. Также указал собрать всё, что можно, по остзейским болезням, местным горячкам, хроническим воспалениям и лекарским неудачам последних лет.
По Булатовым — перевести деньги аккуратно, через стипендиальный фонд или помощь провинциальным одарённым, чтобы не унизить семью прямой подачкой. Отдельно поручил узнать их положение в Поволжье: долги, земля, связи, местные враги, кто мог давить на Айрата.
В конце письма добавил: подготовить средства для нового проекта. Не пояснял какого. Екатерина наверняка рассердится, но выполнит. Потом потребует объяснений. И будет права.
Закончив с бумагами, я ощутил, что впервые за последние дни не отбиваюсь, а, наоборот, наращиваю союзнический корпус. Это требовало серьёзных вложений, но что поделаешь? Молодые маги вырастут, а значит, могут и оказаться хорошим подспорьем в будущем, если не забудут того, кто помог им сейчас.
Ближе к ночи пришёл служащий Академии и сообщил, что меня ждут в библиотеке.
— Кто?
— Вам не назвали имени, господин Читалов.
— А если я не пойду?
Служащий посмотрел на меня с искренним недоумением человека, которому нечасто задают разумные вопросы.
— Тогда, полагаю, вас будут ждать дольше.
Библиотека к этому времени была почти пуста.
Днём здесь наверняка шумели студенты, шуршали страницы, спорили портреты библиографов и катались между рядами маленькие тележки с книгами. Ночью остались только высокие окна, тяжёлые тени между стеллажами, лампы с приглушённым огнём и запах старой бумаги. В дальнем читальном зале, за столом под зелёной лампой, сидел Сомов.
Один, а тот в разы опаснее.
— Михаил Алексеевич, — сказал он.
— Виктор Андреевич.
— Садитесь. Разговор будет неприятный, но недолгий.
Я сел напротив. Сомов выглядел усталым. Не физически даже, а внутренне. Таким бывает человек, который видит слишком много чужих мотивов и слишком мало хороших исходов.
— У вас удивительная способность оказываться рядом с событиями, после которых у следствия появляются руины, ожоги и неудобные политические последствия.
— Академия развивает таланты.
— Не прибедняйтесь. Характера в вас много. Купеческой жилки тоже. Причём не по годам много. Иногда мне кажется, что вы прожили куда больше восемнадцати лет.
Я промолчал. Сомов чуть склонил голову, будто отметил молчание.
— Фабрика Воробьёвых уничтожена профессионально. Рабочих не задело, соседние здания почти не пострадали, охрана жива. Но доказательств против вас у меня нет, наверняка к неудовольствию Воробьёвых.
— Тогда я не понимаю предмета разговора.
— Понимаете. Просто проверяете, насколько я готов произносить вслух вещи, которые не смогу положить в дело. — Он сложил руки на столе. — Я не пришёл вас арестовывать. Если бы пришёл, разговор был бы другим, и библиотека не понадобилась бы. Я пришёл сказать: остановитесь. Не потому, что мне дороги Воробьёвы. Не потому, что я считаю их невинными. И даже не потому, что закон вдруг стал для всех одинаковым. Он, к сожалению, чаще всего одинаков только на бумаге. Остановитесь, потому что родовая война в Москве сейчас нужна слишком многим.
— Кому же?
— Многим. Слишком многим. Я не буду сейчас называть имён, они вам ныне не нужны. В любом случае, родовая война приведёт к гибели многих, а среди них часто те, кто не знает, за что вообще.
— Вы предлагаете мне ждать, пока ударят по моей семье?
— Я предлагаю вам не превращать ответ на угрозу в открытый пожар.
— Пока я ждал, мою семью травили через газеты, меня пытались использовать через учебный бой, вокруг наших цехов крутились люди, а Воробьёвы собирали оружие.
— Я знаю.
— Тогда вы понимаете, почему я не верю в спокойные просьбы.
Сомов посмотрел прямо.
— Понимаю. Поэтому и пришёл лично, а не прислал предписание. Вы не трус и не дурак. Но вы начинаете думать как человек, которому позволено всё, если он считает угрозу достаточно серьёзной. Это опасное состояние. Сначала взрывают пустую фабрику. Потом склад, где случайно окажется сторож. Потом экипаж, где по ошибке будет ребёнок. Потом уже никто не помнит, кто первым перешёл грань, а ям для могил становится всё больше.
Я почувствовал, как внутри поднимается злость, но удержал её.
— Я услышал вас.
— Этого мало.
— Хорошо. Я согласен отказаться от активной войны, если Воробьёвы не тронут мою семью, людей и предприятия. Это максимум, на который я согласен. Но если всё случится иначе, Воробьёвы ударят вновь, то я отвечу сторицей. За мной, поверьте, не заржавеет.
— Я так и думал. — Сомов кивнул. — Я попробую удержать Воробьёвых. Попробую. Не обещаю успеха. Вы, в свою очередь, сделайте так, чтобы ваши люди не решили проявить инициативу без вас. Особенно Носов. Он опасный человек, чем-то даже похож на меня. — Сомов кивнул, пошёл в сторону двери, но остановился у выхода между стеллажами: — И ещё, Михаил Алексеевич. Не доверяйте тем, кто слишком охотно позволяет вам нарушать правила.