Сомов

Сомов руины не любил. Не из-за того, что они действовали на нервы с большим усилием, не оттого, что среди руин обычно хватало мельтешащих людей, криков и суеты от тех, кто вовсе к делу никак не причастен. Руины он не любил за честность.

Целое здание умело врать. В нём можно было переставить мебель, убрать бумаги, вымыть полы, дать сторожам одинаковые показания, спрятать оружие за конторскими шкафами и повесить на стену икону столь украшенную и холёную, как будто всю жизнь фабрика только и делала, что пошивала одёжку для сироток.

Руины же врать не умели. Они показывали направление удара, слабые места конструкции, качество охраны, привычки хозяев, настоящую цену имущества и, что особенно неприятно, уровень того, кто бил.

Малая фабрика Воробьёвых умерла некрасиво. Крыша в центральной части провалилась внутрь. Кирпичная труба лежала поперёк двора, разбитая на три крупных куска и россыпь обломков. Окна выбило. Часть стены у механического цеха вывернуло наружу, а в котельной до сих пор дымились железные кишки труб. Пожарные уже сделали своё дело, залив очаги, но от здания остался такой скелет, что восстановление обошлось бы не дешевле постройки новой фабрики. Наверняка Сомов так бы и сделал, коль владел бы зданием, но у него профессия была совершенно иной.

Люди Тайной полиции работали вокруг молча и споро. Один опрашивал ночных извозчиков у ворот. Второй разговаривал с пожарным десятником. Третий проверял связанных и уже приведённых в чувство охранников. Жандармам же было приказано просто держать внешний периметр, не позволяя зевакам и корреспондентам многочисленных столичных газет подобраться слишком близко.

И чем дольше опрашивали, тем больше становилось понятно, что полезной информации добыть почти не получалось. Окрестные сторожа видели разве что тени. Вроде как кого-то схватили, но лиц не разглядели, а нападавшие сработали слишком быстро, чтобы привлечь к себе внимание. Один охранник только и дело, что толдычил о том, что слышал южный казачий говор, а второй, наоборот, рушил его слова, заявив, что то были горцы. В общем, каждый глаголил на свой лад, а потому Сомов только и смог, что посоветовать сторожам пить поменьше, дабы ум был ясным и ничто не мерещилось.

Впрочем, отсутствие показаний само по себе было показанием. Случайные хулиганы так не действуют. Рабочие мстители тоже редко умеют бесшумно снимать посты и закладывать заряды так, чтобы сложить фабрику внутрь себя, не задев соседний склад. Обычная банда унесла бы деньги, инструменты, кожу, оружие охраны, хоть что-нибудь. Здесь ничего не взяли. Только разрушили.

Оперативник вздохнул, вспоминая свой боевой опыт в Африке. Там часто отряды французов и русских бились друг с другом, проводя операции по факториям и колониям. Это ведь на высокой сцене правители относились друг к другу с показным уважением, а вот «в поле» война шла непрекращающаяся, пусть и армии исчислялись сотнями, а не тысячами.

И на этот раз это точно была диверсия.

— Виктор Андреевич! — взвизгнул неприятный голос за спиной. — Я требую немедленного объяснения, почему ваши люди ничего не делают!

Сомов не обернулся сразу. Управленец Воробьёвых, присланный от конторы, уже полчаса ходил вокруг, краснел, брызгал слюной, мешал жандармам, пытался командовать пожарными и трижды произнёс слова «наш род этого не оставит». Невысокий, полный, в дорогом пальто, с красным до состояния кирпича лицом.

— Ваши люди допустили нападение на имущество одного из уважаемых родов Империи! — продолжал он, подходя ближе. — Вы обязаны немедленно задержать виновных! У нас есть основания полагать, что это дело рук…

— Что вы хотели сказать? — Сомов повернулся, почувствовав интерес.

— Все понимают, кому это выгодно! — управленец осёкся, но тут же вновь набрался храбрости, приобретя красный цвет лица. — Это выскочки Читаловы!

— У вас есть доказательства?

— Доказательства должны искать вы!

— Я и ищу. Вы мешаете.

— Да как вы смеете⁈ Я представляю интересы дома Воробьёвых!

Сомов взял его за руку почти лениво. И через мгновение управленец оказался согнут, а его запястье вывернуто под неестественным углом. Боль пронзила лицо служащего, прекратив всяческие потуги кричать и командовать людьми ему не по чину.

— Дом Воробьёвых, — спокойно произнёс Сомов, — может прислать человека, способного стоять молча, не лезть под ноги следствию и не шантажировать Тайную полицию на месте преступления. Вас, к сожалению, прислали раньше, чем успели обучить.

— Вы… вы за это…

Сомов чуть усилил давление. Управленец побледнел.

— Старший унтер, — позвал Сомов.

К ним подошёл жандарм.

— Ваше высокоблагородие?

— Оформить господина в ближайший участок. Статья о хулиганстве и воспрепятствовании действиям властей. Продержать до утра. Кормить можно. Слушать не обязательно. Желательно не бить, но если посчитаете нужным, то…

— Будет исполнено. — жандарм понимающе улыбнулся.

Сомов уже думал о Читаловых. Воробьёвы за последние недели наделали достаточно, чтобы получить ответ, да и слухи о сборе среди них людей тоже не добавляли ощущения, что столица дальше будет жить в мире между родами. Но как-то молод сам Читалов был для того, чтобы ответить столь резко в месте, где от него никто не ожидал. Но какой толк от подозрений без доказательств?

И доказательств не было совершенно. Ни одного лица. Ни одного тела. Охрана жива, хотя избита. Соседние здания не задеты. Рабочих не было. Удар точный, демонстративный и при этом аккуратный настолько, что Сомов невольно отметил профессионализм исполнителей. Много ли таких специалистов? Если посидеть пару часов над архивами, то в столице можно было найти сотню-другую профессионалов, которые способны показать такой уровень умений.

К нему подошёл оперативник Рябцев, худой, бледный, с вечными чернильными пятнами на пальцах, хотя работал он не в канцелярии.

— Виктор Андреевич.

— Что?

— Предварительно — подрыв магический.

Сомов посмотрел на него. Рябцев смутился.

— Я понимаю, что вы и сами это видите, но теперь это предварительное заключение.

— Прекрасно. Что именно?

— В полевых условиях пока не можем определить. Но зарядов было несколько.

Сомов кивнул. Это он тоже уже понял.

— Академический специалист где?

— Запрос отправлен. Ждём.

Но не успел Рябцев договорить, как рядом остановился самый обычный чёрный автомобиль. Сомов же позволил себе удивиться вышедшему оттуда специалисту, признав в нём Лебедева Арсения Валерьевича.

— Профессор, — сказал он, когда Лебедев подошёл ближе. — Не знал, что вы теперь выезжаете на полевые осмотры.

— Я тоже не знал. Сегодня утром решил разнообразить жизнь.

— Кристаллическая кафедра прислала вас?

— Кристаллическая кафедра хотела прислать человека очень скверного характера. Я решил вызваться и пожалеть вас.

— Очень трогательно.

Лебедев осмотрел фабрику с интересом не следователя, а учёного, которому показали редкую поломку сложной машины.

— К тому же, — добавил он, — в Академии последнее время стало немного интереснее. С прибытием господина Читалова скучать трудно, но всё равно иногда полезно проветриваться.

Сомов отметил фразу и тон.

— Вы слышали о ночном происшествии?

— Я его вижу. — Лебедев улыбнулся. — К тому же, если вы привыкли читать газеты, то не заметить это было почти невозможно.

Сомов повёл Лебедева к котельной. Профессор почти сразу присел у одного из очагов, провёл пальцами над обугленным железом, не касаясь, затем достал маленький прибор с тремя тонкими пластинами. Пластины дрогнули, одна вспыхнула красным, вторая жёлтым, третья осталась тёмной.

— Да, — сказал Лебедев. — Магический подрыв. Кристаллы низкого качества. Делал, похоже, дилетант, но с хорошей силой. При этом точно не фабричное производство. Слишком личный отпечаток остался.

— Личный?

— Каждый маг оставляет стиль. Большинство — невнятный. У опытных кристаллистов он вычищен до ремесленной гладкости. Здесь отпечаток яркий, но дикий. Много силы, мало школы, хорошее ощущение структуры и полное пренебрежение к безопасности.

Сомов посмотрел на него.

— Напоминает вам кого-нибудь?

— Меня в молодости, — невозмутимо ответил Лебедев. — Но я, к счастью, был изящнее.

— Профессор.

— Виктор Андреевич.

— Михаил Читалов вчера на занятии по кристаллам устроил взрыв.

— Слухи преувеличены. Он предотвратил последствия взрыва.

— Сегодня ночью взрывают фабрику Воробьёвых перегруженными кристаллами. У Читаловых с Воробьёвыми конфликт.

— Вы очень красиво складываете картину. Жаль, что она неверная.

— Почему?

Лебедев поднялся.

— Потому что господин Читалов находился в Академии.

— Всю ночь?

— Академия фиксирует нарушения режима. Если бы особый императорский стипендиат покинул территорию, вы бы уже держали соответствующий протокол.

— Удобно.

— Не то слово.

— Вы утверждаете, что он не мог быть причастен?

— Утверждаю, что у вас нет оснований считать его причастным.

— Это разные фразы.

— Я профессор, а не присяжный свидетель. Точность формулировок — моя профессиональная болезнь.

Сомов сощурился и попытался ментально коснуться мозга профессора, почти рефлекторно, по старой привычке полицейского. Лёгкий поиск поверхностной реакции часто помогал вовремя скорректировать диалог. Но разум Лебедева даже не вздрогнул, будто всегда был стеной. Скорее идеально гладкой сферой без зацепок, от которой ментальное усилие Сомова отскочило и вернулось обратно ледяным холодом. В висках мгновенно вспыхнула боль. На мгновение руины перед глазами поплыли.

Лебедев слегка повернул голову.

— Не советую, Виктор Андреевич. Утро и так тяжёлое.

Сомов медленно вдохнул:

— Хорошая защита.

— Дурная юность. Хорошие враги. Долгая практика.

— Вам есть что скрывать.

— Разумеется. Я работаю в Академии.

— Эта история может перерасти в бойню.

Лебедев посмотрел на разрушенную фабрику, на мокрый кирпич, на дымящиеся балки, на жандармов у ворот.

— Это может стать большой проблемой. — Сомов выдохнул, утирая выступившую на лбу испарину. — Если сейчас это не купировать, то может перерасти в бойню. Воробьёвы пойдут на Читаловых, а где Читаловы, там и Гладковы. И тогда моим коллегам приходится расследовать бои по всем западным губерниям. И боюсь, что одним-двумя боями никак не обойдётся.

— Я понимаю.

— Тогда пишите такой отчёт, чтобы Москва не загорелась к вечеру. — Сомов выдохнул. — Я сам поговорю с Читаловым. Надеюсь, он достаточно благоразумен.

Михаил Читалов

Я сидел в учебной аудитории и старательно пользовался навыком, который приобрёл ещё в прошлой жизни, — делал вид, что слушаю, хотя сам был где-то очень далеко. Преподаватель рассказывал о бытовых контурах безопасности, защитных рунах и типовых ошибках при установке домашних артефактов. После ночного подрыва воробьёвской фабрики тема должна была интересовать меня особенно сильно, но мысли всё равно возвращались к огню над окраиной Москвы.

Назад в Академию я вернулся всё тем же путём, каким её и покинул. Через всё те же ворота. Привратник снова очень вовремя «отвлёкся», чтобы у меня была возможность проскользнуть внутрь, не встретившись с защитными артефактами. Это было слишком удобно, чтобы быть простой случайностью. Кто-то позволял мне двигаться, хотя и вариантов хватало. И это могло означать, что мой ночной удар был не исключительно моим решением.

Рядом сидел Марио Века и старательно делал вид, что конспектирует. На самом деле его тетрадь, насколько я мог увидеть, была покрыта схемами и зарисовками, которые я машинально пытался считать, но понимал лишь сегментами. Не то это была проблема в обозначениях, которые во времени различались, не то просто мне не хватало знаний для этого.

Испанец сначала попытался закрыть страницу своей смуглой ладонью, потом, оценив моё выражение лица, тихо признался в том, что работает над портативным передатчиком информации. Не магическим, насколько это вообще возможно себе позволить. Судя из его слов, он пытался сделать нечто похожее на кристаллические передатчики, которые и без того существовали, пусть и зависели от крайне дорогих технологий. Вот испанец-то и мечтал придумать технологию, чтобы связь не зависела от дорогих кристаллических станций, лицензированных операторов и компаний, привыкших считать передачу сообщений своей родовой кормушкой.

Я не удержался и произнёс слово «радио». Марио замер слишком резко.

В этом мире слово существовало, но явно не в обычном обращении. Он долго смотрел на меня, потом тихо рассказал историю, от которой у меня внутри стало неприятно холодно. Маркони здесь имелся, родной Попов тоже. Оба работали над беспроволочной передачей сигналов. Оба погибли рано и подозрительно: один при пожаре в лаборатории, другой после неудачной демонстрации в Кронштадте. Ученики, пытавшиеся продолжить их дело, сталкивались с закрытием лабораторий, внезапными запретами, потерей финансирования, несчастными случаями и странными болезнями.

Марио считал, что за этим стояли магические связные компании. И я не мог назвать его подозрения фантазией. В моём прошлом мире монополии тоже не любили конкурентов. Здесь же конкуренция могла ударить не просто по прибыли, а по всей системе власти магических гильдий. Дешёвая передача сигналов без мага на каждом узле, без кристаллического оператора и без лицензированной станции меняла бы флот, железные дороги, армию, торговлю, полицию, газеты и даже частную жизнь.

Такую технологию могли бы попытаться купить, могли запретить, а могли бы и вовсе уничтожить вместе с изобретателями, что было куда как надёжнее всех остальных методов.

Марио же, как оказалось, признавал в себе пусть и дружелюбного, но крайне невысокого качества мага. Но чувствовалось это и без большой диагностики. На любой практике он показывал данные, которые по распутинской шкале не выходили за четыре балла. Однако же в нём мелькала инженерная жилка. Он ошибался, путался, но двигался в правильную сторону. И именно поэтому был ценен.

— Вечером зайдите ко мне, — сказал я.

— Уже звучит как заговор.

— Потому что это он и есть.

— Великолепно. Я ради этого и приехал в Москву.

Вечером я сидел в комнате над чистыми листами.

Передо мной лежали перо, чернила, блокнот Марио и моя собственная дырявая память. О радио я знал не как специалист. В прошлой жизни я управлял промышленным холдингом, а не собирал радиостанции. Но у меня был дядя. Заядлый радиолюбитель, человек, способный три часа подряд рассказывать ребёнку, почему антенна важнее корпуса, чем отличается приёмник от передатчика, зачем нужен колебательный контур и почему хороший заземлитель иногда спасает больше, чем дорогие детали.

Тогда я слушал вполуха. Теперь мысленно проклинал себя за каждую минуту невнимательности.

Я пытался вспомнить всё. Искровой передатчик. Источник питания. Индукционная катушка. Конденсатор. Разрядник. Колебательный контур. Антенна. Земля. На приёме — когерер, трубка с металлическими опилками, которые меняют сопротивление под действием радиоволны. Реле. Звонок или телеграфный регистратор. Потом встряхиватель, чтобы когерер возвращался в исходное состояние. Настройка через катушку и ёмкость. Дальность зависит от мощности, антенны, помех, высоты, земли. Часть слов могла звучать иначе, иные материалы можно было наверняка заменить маготехническими аналогами, а моя память легко могла заменить часть схем нерабочими узлами, но направление уже было, и нужно было по нему двигаться.

Я чертил до глубокой ночи. Зачёркивал. Начинал заново. Писал. Пытался вспомнить, как дядя показывал мне старую схему Попова в каком-то журнале. Вспоминал запах раскалённого паяльника и горячего припоя, коробку с деталями, медную проволоку, фарфоровые изоляторы, огромную катушку, которую он называл «почти музейной». Потом переносил это на бумагу академическим языком, чтобы Марио не решил, что я просто брежу.

Под утро на столе лежала не идеальная схема. Когда Марио пришёл, я уже не чувствовал пальцев. Он взял листы сначала весело, потом осторожно, затем совсем перестал улыбаться. Читал быстро, возвращался к отдельным местам, что-то бормотал по-испански, кажется, даже матерился, сверяя с собственными записями. Лишь через четверть часа он посмотрел на меня с очень большой подозрительностью во взгляде.

— Откуда?

— Дядя любил технику.

— Ваш дядя был учеником Попова?

— Нет.

— Маркони?

— Тоже нет.

— Герц?

— Мимо.

— Тогда откуда это?

— Марио, если я начну объяснять, вам придётся либо не поверить, либо поверить, испугаться и уехать от греха подальше в Мадрид. Так что считайте, что это лишняя информация, которая мешает работе.

Испанец улыбнулся:

— Вы интересный человек, Михаил.

— Знаю.