Жёлтая карточка Академии лежала на столе до самого утра. Я не убрал её в ящик, даже не стал сжигать или рвать. Пускай лежит, никуда не денется. Иногда полезно иметь перед глазами напоминание, что место, куда тебя красиво и торжественно поместили по императорской милости, уже в первый день успело поставить тебе предупреждение за попытку сунуть нос туда, куда совать его не положено.

Ночь после этого вышла паршивой. Я вроде бы спал, но мозг продолжал крутить одни и те же вещи: отец, закрытая опись, Синий зал, душевой контур, разрывы, наложения, странный синий отклик у ворот и то, как быстро Лебедев оказался рядом, когда Академия решила упаковать меня в прозрачную клетку. Всё это слишком ровно складывалось в цепочку, чтобы считать её случайностью, но слишком криво, чтобы понять, за какой конец тянуть. А я ведь никогда не был плох в подобного рода детских загадках.

На утро у меня опять не было времени на долгие размышления. Я вообще просыпался здесь слишком дурно, несмотря на всю глубину привычки спать где это вообще возможно.

На столе рядом с карточкой обнаружилось расписание, доставленное кем-то совершенно бесшумным. Первой строкой значилось занятие, которого я ждал куда сильнее, чем очередной бег по рунической полосе или упражнения по удержанию пламени.

Основы кристаллической зарядки. Аудитория маготехнического корпуса.

Вот это уже было интересно. Кристаллы в этом мире заменяли слишком многое: холодильники Звёздина, печи на кухне, лампы с летучими огнями, академические щиты, подавители, диагностические пластины, охранные системы, часть транспорта и почти всю бытовую маготехнику, которая в моём прошлом мире давно бы работала от электричества. Я видел их в деле, платил за них, ругался на их цену, слушал жалобы шефа и уже успел заподозрить, что именно их господство было одной из причин технологической отсталости электрических направлений, несмотря на всю её перспективность и куда большую дешевизну.

Но до этого момента кристалл оставался для меня почти чёрным ящиком. Дорогим, ярким, удобным и опасно монопольным. Теперь же мне наконец должны были объяснить, почему обычная каменная или стеклянная штука стала основой целой промышленной цивилизации.

Маготехнический корпус находился в стороне от главных учебных залов. Дорога к нему шла через крытую галерею, откуда открывался вид на внутренний двор с тренировочными площадками, складом артефактов и длинным навесом, под которым двое студентов пытались заставить медного паука размером с телёнка идти ровно. Паук идти ровно не хотел. Он то и дело разворачивался боком, щёлкал лапами и, судя по выражению лиц студентов, имел собственное мнение о качестве их команд.

Сама аудитория оказалась на редкость просторной. Столы стояли полукругом. Перед каждым — небольшая руническая пластина, медные зажимы, толстое стекло защитного колпака, подставка для кристаллов и перчатки из тёмной кожи с вплетёнными серебряными нитями. На стенах висели схемы: «Структура кристаллической решётки», «Типы стихийной проводимости», «Перегрузка и разрушение накопителя», «Безопасное рассеивание заряда». Последняя схема привлекала особенно. На ней мелко, но выразительно было нарисовано, что происходит с рукой, столом и ближайшим студентом, если зарядить кристалл с большим энтузиазмом и малым разумом.

Я сел во втором ряду и стал ожидать лектора, вошедшего, к моему удивлению, без большого опоздания. Невысокий мужчина с густыми бровями, короткой бородой и руками мастера, а не кабинетного теоретика. На правой кисти у него не хватало двух фаланг мизинца, и я почему-то сразу решил, что произошло это не из-за неудачного обращения с дверью.

— Профессор Ефремов, — представился он. — Кафедра кристаллической энергетики и промышленной артефакторики. Для тех, кто пришёл сюда мечтать о великих накопителях, боевых жезлах и домашних лампах вечного света, сообщаю сразу: сегодня вы будете делать простейшие учебные кристаллы. И если аудитория к концу занятия останется на месте, я сочту это успехом.

По рядам прошёл смешок. Ефремов взял со стола маленький прозрачный кристалл размером с ноготь большого пальца. В утреннем свете он и правда походил на стекляшку. Хорошо огранённую, но всё равно стекляшку.

— Посмотрите внимательно. Что это?

— Кристалл-накопитель, — сказал кто-то с первого ряда.

— Неверно.

Студент смутился. Ефремов спокойно положил кристалл на металлическую пластину и ударил по нему маленьким молоточком. Кристалл треснул и рассыпался прозрачной крошкой.

— Это заготовка, — сказал профессор. — Без заряда она стоит немногим дороже стекла, из которого её, если совсем грубо, и делают. Сырьё важно. Огранка важна. Чистота важна. Но сила кристалла не в камне, а в том, что маг способен в него вложить и как именно он это сделает. Плохой маг испортит хорошую заготовку. Хороший маг из средней заготовки сделает полезный накопитель. Великий маг из прекрасной заготовки сделает вещь, за которую люди будут готовы рвать друг другу горло. — он поднял вторую заготовку. — Кристалл не создаёт энергию. Он хранит отпечаток силы, проводит её и отдаёт в заданном режиме. Именно поэтому кристаллическая техника стала основой нынешнего хозяйства. Лампы, печи, охладители, подавители, защитные купола, медицинские приборы, часть армейского снабжения, дирижабельная автоматика — всё это не магия само по себе. Это труд магов, заключённый в материю.

Вот здесь у меня внутри щёлкнуло. Труд магов, заключённый в материю. То есть кристаллы были не просто аналогом батарей. Они являлись ещё и формой накопленного труда одарённых. Поэтому дороги. Поэтому гильдии с едва не цеховыми отношениями. Поэтому лицензии. Поэтому маги держат рынок за горло. Поэтому электричество, которое не требует человека с даром при каждом цикле производства энергии, становится для них угрозой не хуже и даже опаснее, чем возможная революция. Всё же никому из производителей не хотелось встречаться с опасной силой, способной их монополию не просто пошатнуть, а прямо уничтожить.

Ефремов тем временем зажал кристалл между пальцами.

— Смотрите.

Профессор прикрыл глаза. Сначала ничего не произошло. Потом внутри прозрачной заготовки появилась крошечная жёлтая искра. Она расширилась, стала глубже, плотнее, наполнила кристалл мягким золотистым светом. Не вспышкой, не ударом, а ровным внутренним горением. Через несколько секунд перед нами был уже не кусок стекла, а маленький накопитель огненной стихии. Я чувствовал тепло от него даже со второго ряда. Аудитория зашепталась множеством голосов, смотря на появившийся кристалл.

— Быстро, — не удержалась Нарышкина.

— С опытом становится быстрее. Но скорость — последнее, на что стоит смотреть новичку. Зарядка отнимает силу, внимание и часть нервов, если они у вас есть. Перегрузите — кристалл треснет. Не выровняете контур — он даст выброс. Ошибётесь с направлением — получите не накопитель, а маленькую мину, которая взорвётся в руках первого же неграмотного пользователя. Вопросы?

Вопросов не последовало.

— Тогда открывайте учебники на второй главе. Каждый работает только со своей основной стихией. Смешанные, двойные и прочие одарённые сегодня не проявляют творческую самостоятельность.

Несколько голов тут же повернулись ко мне, сидящему с поднятой рукой.

— А если основная стихия вызывает вопросы?

— Для вас, господин Читалов, сегодня основная стихия — огонь. Изначально она у вас была обнаружена, так что с ней вам и предстоит работать.

Передо мной поставили три маленькие заготовки. Первая мутноватая, учебная. Вторая чище. Третья совсем прозрачная, но её сразу велели не трогать без разрешения. Перчатки защищали руки, но не мешали чувствовать поверхность. Я положил ладонь на пластину, как было написано в учебнике, коснулся заготовки двумя пальцами и попытался вызвать огонь.

Ожидаемого сопротивления не встретилось. Кристалл мне казался прозрачным. И не по способности пропускать свет, сколько по его внутренней структуре. И ведь это было где-то за гранью привычных органов чувств, которые вообще были у человека разумного.

Огонь, который в ладони обычно шёл рывками, внутри кристалла вдруг подчинился охотнее. Сила не расползалась, а наоборот вошла в единую структуру, заполняя ту слой за слоем, ложась по граням и уплотняясь вокруг центра. Я же действовал иначе, чем следовало, но ошибок не ощущал.

Кристалл налился красно-золотым светом. Пластина под ним тихо зазвенела.

— Господин Читалов, — голос Ефремова прозвучал ближе, чем я ожидал. — Руки от заготовки.

Я убрал руки и только теперь заметил, как учебный кристалл светится. Гораздо сильнее, чем должен был. Да и свет плотный, излишне плотный как для кристальной мелкашки.

Ефремов взял кристалл щипцами, поднёс к глазам, и его брови медленно поползли вверх.

— Любопытно.

От профессора это прозвучало хуже, чем «караул».

— Плохо?

— Сильно. Что в данном случае почти то же самое. Для такого малого кристалла заряд чрезмерен. Контур заложен неровно, но мощно. Очень мощно. При аккуратном использовании он даст приличный жар. При неграмотном — может привести к детонации.

И вот это слово оказалось лишним.

Детонация. Я не успел даже испугаться как следует. Просто увидел возможное развитие событий так отчётливо, что тело решило: оно уже началось. Кристалл треснул сначала почти музыкально, а затем красно-золотой свет сжался внутри до белой точки.

— Лечь! — рявкнул Ефремов.

Но для меня время уже стало другим. Не замедлилось красиво, как в кино моего мира. Я просто стал ощущать мир отдельными действиями и сразу осознал, что огонь использовать нельзя, а скрыться от взрыва почти в упор банально не успею. Значит, нужно вооружиться воздухом. Выбросить энергию детонации в окно.

Первая струя воздуха выбила стекло в окне наружу, выталкивая цельным пластом. Вторая легла между кристаллом и рядами, сжимаясь в плотную стену. Третья, самая грубая, подхватила вспышку в момент взрыва, направляя её в образовавшийся проём.

Кристалл наконец детонировал. Хлопок с последующей вспышкой ударил по глазам, сорвал со стола лак и превратил в ничто лежащую на столе тетрадь. И если для всех вокруг это был лишь короткий миг, то для меня этот взрыв растянулся на многие секунды.

Я держал воздух, чувствуя, как он режет ладони без лезвий. Поток выворачивался, сопротивлялся, пламя пыталось расползтись, но я давил его к окну, выбрасывая наружу вместе с кинетическим ударом. За пределами аудитории вспыхнуло красное облако, защитный внешний контур корпуса тут же принял его на себя и рассыпал по куполу рябью. Потом время вернулось.

Меня швырнуло на пол. В ушах зазвенело. Правая рука онемела до локтя, из носа снова пошла кровь, а во рту появился мерзкий привкус железа. Несколько студентов кричали. Кто-то ругался. Учебники валялись на полу. Окно отсутствовало полностью. На стене вокруг рамы чернел широкий след.

Зато никто не был ранен. Наверное…

Дверь аудитории распахнулась. Внутрь ворвался Лебедев. Именно ворвался, хотя даже это он умудрился сделать с видом человека, который просто ускорил прогулочный шаг.

— Что произошло? — с любопытством спросил он, оглядывая внутренности аудитории.

Профессор Ефремов выпрямился.

— Моя оплошность.

Лебедев посмотрел на него.

— Ваша?

— Я допустил перегруженный учебный кристалл к демонстрации. Не рассчитал, что заготовка даст внутренний разрыв. Господин Читалов предотвратил поражение аудитории.

Я не сразу понял, что он сделал. Ефремов действительно не понимал, что именно стало причиной взрыва. Для него всё выглядело как перегруз, его недосмотр и моя реакция. Он не видел того странного мгновения, когда мысль о детонации совпала с трещиной в кристалле. Или не акцентировал на этом внимание.

Лебедев, похоже, ситуацию понимал несколько иначе.

— Господин Читалов, — произнёс он мягко, — вы сегодня решили начать знакомство с кристаллической энергетикой с попытки выбить окно из маготехнического корпуса?

— Я решил не выбивать студентов.

— Похвально. Но постарайтесь быть аккуратнее. Такими темпами мы скоро перейдём от учебного расписания к расписанию пожарных команд.

По аудитории прошёл нервный смешок. Напряжение чуть спало. Ефремов повернулся к студентам.

— Занятие продолжается. Все, кто не истекает кровью, возвращаются к заготовкам. Господин Читалов, вы сегодня к кристаллам больше не прикасаетесь.

— Разумно.

— Это не обсуждение.

— Я и не спорю.

Лебедев подал мне руку и помог подняться. Пальцы у него были сухие и холодные.

— После занятия зайдёте ко мне.

— Уже начинаю привыкать к этой фразе.

— Зря. Обычно после неё жизнь становится сложнее.

— А до неё была простой?

Он чуть улыбнулся:

— Для Академии — да.

Лебедев, вопреки угрозе, не устроил долгого допроса. Ограничился тем, что велел больше не заряжать кристаллы без наблюдения Ефремова или его самого, выдал направление на дополнительную диагностику и попросил, чтобы в следующий раз, если мне захочется «героически перенаправить кинетическую энергию взрыва через окно», я хотя бы заранее убедился, что под окном никто не гуляет.

— Под окном кто-то гулял? — спросил я.

— Нет.

— Значит, я угадал.

— Угадывание не является академическим методом.

— А выживание?

— Ваша привычка выживать начинает беспокоить кафедру сильнее, чем ваша привычка нарушать правила.

С этим он меня и отпустил.

К вечеру я вернулся в комнату, где жёлтая карточка по-прежнему лежала на столе. К ней я добавил направление на диагностику, расписание дополнительных занятий по устойчивости, запрет на самостоятельную зарядку кристаллов и мысленную пометку: «кристаллы чувствую лучше, чем должен».

Прекрасное начало новой научной карьеры.

Я как раз собирался написать Екатерине короткое письмо, в котором, разумеется, не было бы ни слова о взрыве, когда в дверь постучали. За дверью оказался молодой служащий в форме Академии.

— Господин Читалов, у внешних ворот просит приёма человек из вашего дома. На территорию Академии не допускается. Канцелярия разрешила краткую встречу в гостевом павильоне за пределами защитного контура. Под наблюдением.

— Из моего дома?

— Представился человеком Степана Кузьмича Носова.

Вот это было уже совсем не по учебному расписанию.

Гостевой павильон находился снаружи, но рядом с воротами. Небольшое каменное здание с широкими окнами, двумя академическими служащими у входа и рунами на полу, которые так и говорили: здесь можно разговаривать, но не забывайте, что стены имеют уши, а если не имеют, им выдадут казённые.

Внутри павильона ждал Фёдор, один из молодых людей Носова. Самый обычный парень, похожий на разносчика, но с глазами щенка, заранее решившего перегрызть кому-нибудь горло по приказу хозяина. На нём была простая куртка, дорожная пыль на сапогах и напряжённое выражение лица, моментально мне не понравившееся.

— Фёдор?

Он поклонился:

— Михаил Алексеевич.

— Что случилось?

Он бросил быстрый взгляд на академического служащего у стены. Я повернулся к сопровождающему.

— Разговор семейный.

— Встреча проходит под наблюдением Академии.

— Под наблюдением — не значит с вашим носом в каждом слове.

— Хорошо, я отойду к дверям.

— Благодарю.

Он отошёл ровно настолько, чтобы формально не слышать тихий разговор и фактически всё равно иметь шанс услышать половину. Пришлось наклониться ближе к Фёдору.

— Говорите.

— Степан Кузьмич велел передать: вокруг Воробьёвых движение.

— Какое?

— Слухи о сборе людей. Судя по всему, они проводят скрытую мобилизацию. Степан Кузьмич обнаружил информацию о том, что не так давно где-то в Поморье исчезло несколько ящиков оружия прямо на частном полустанке, связанном с Воробьёвыми. Также они собирают людей, всё больше отставных из армии, а также обратились к Аляскинскому казачеству. В двух местах интересовались домом Читаловых и нашими цехами. Один человек крутился возле квартиры, ушёл, когда его заметили.

Холодная злость сразу вытеснила усталость.

— Игорь?

— В свет не выходит. После дуэли его почти никто не видел. Ходят слухи, что лицо лечат тяжело. Другие говорят, что старший Воробьёв запретил ему показываться, пока не решит, как обернуть дело. Но люди шевелятся не по его личной прихоти. Слишком широко. Так децентрализованно Воробьёвы действовать бы не стали.

— Что сделал Носов?

— Усилил наблюдение за квартирой. Людей Гладковых предупредил через их контору. У ресторана теперь двое наших постоянно. Цеха смотрят по сменам. Но Степан Кузьмич сказал, что если Воробьёвы решат ударить серьёзно, своих людей мало.

— Гладковы?

— Дали двух наблюдателей и обещали ещё, если будет подтверждение угрозы. Но пока всё на уровне слухов и движения.

— Слухи людей не убивают. Люди, которые под ними ходят, убивают.

— Степан Кузьмич так же сказал. Только короче.

Я оглянулся на Академию за окном. Башни стояли спокойно, кристаллы на вершинах сияли в вечернем свете, защитный купол дрожал тонкой плёнкой над корпусами. Красивая клетка. Очень красивая. С расписанием, кураторами, предупреждениями, полигонами, Синим залом, архивами и тайнами отца.

Ещё утром мне казалось, что главная задача — добраться до закрытых материалов. Теперь всё сдвинулось. Чёрт с ними, с секретами. Если Воробьёвы готовят удар, важнее защитить семью.

— Передайте Носову, — сказал я. — Первое: квартира под постоянную охрану. Не показную, но плотную. Сёстры без сопровождения никуда. Даже Мария и Вера. Особенно они. Второе: Екатерину предупредить лично, но без паники. Пусть работает из ресторана только днём, вечером — домой под охраной. Третье: цеха закрыть на журнал посещений. Новых людей не брать без проверки. Четвёртое: Сергей меняет маршруты каждый день. Пятое: связаться с Гладковыми повторно и сказать, что угроза касается их вложений тоже. Так они поймут быстрее.

— Запомнил.

— Шестое: Рыжова и Кольцова перевести в защищённые помещения. Если начнут бить по производству, ударят по людям, без которых оно встанет.

— Сделаем.

Я помолчал, затем всё же выдохнул:

— И скажите Носову, что я постараюсь выбраться.

— Из Академии?

— Да.

— Вас выпустят?

— Хороший вопрос. Вот и узнаем.