Сон как рукой сняло. Какое-то время я просто сидел за столом и смотрел на записку, лежащую рядом с оплавленными остатками «жучков». Если верить записке, то отец действительно погиб отнюдь не случайно. Хотя об этом я уже давно догадывался, но сейчас подтверждение окончательно забило последний гвоздь в крышку гроба возможности того, что дело с отцом закончилось.

Я ещё раз поднёс клочок бумаги к глазам. Не было ни подписи, ни герба, ни одного намёка на возможного отправителя. Бумага самая обычная, плотная на ощупь. Сгиб на листе ровный, без спешки. Чернила успели просохнуть, запаха духов не было. Разве что пахла пылью, что для свежей бумаги достаточно необычно. А где у нас много пыли? Там, где что-то долго хранится. А у меня сейчас была одна единственная идея — архив.

Перевернул лист. Ничего. Поднёс к лампе, потом вовремя вспомнил о собственной паранойе и сначала проверил лампу ещё раз. Уже пусто. На бумаге не проявилось скрытых строк, не вспыхнул магический знак, не открылся портал в кабинет убийцы моего отца. А жаль, было бы достаточно удобно.

Зато на краю листа осталась почти незаметная серая пылинка. У меня в комнате было достаточно чисто, видно было, что убирались если не в день моего прибытия, то уж за сутки точно. Но что тогда? Архивная? Коридорная? Обычная? Я не знал. И именно поэтому не мог спокойно погрузиться в царство Морфея.

В прошлой жизни кризисы учили простой вещи: если данных мало, не нужно заполнять пустоту паникой. Нужно собрать то, что доступно. Запах, время, способ доставки, маршрут, возможные лица, которые знали о моей комнате, и те, кто имел желание подбросить мне такую фразу в первый же вечер. Список получался неприятно широким: от Лебедева до неизвестной архивариусши, от академической охраны до Тайной полиции, от людей Воробьёвых до… Да едва не до бесконечности этот список можно было продолжать. Во всей канцелярии чернил не хватит, чтобы записать все имена.

Я погасил лампу, сунул записку во внутренний карман и осторожно приоткрыл дверь. Коридор жил. Как ни странно, но после отбоя Академия будто бы получала второе дыхание. Лампы приглушённо горели, тени лежали на полу широкими пятнами, а где-то далеко гулко шагал голем.

Пришлось присесть у порога и присмотреться к полу. И здесь мне не повезло, ведь отпечатков следов не обнаружилось, однако кто-то явно ходил. Вдоль пола тянуло слабым сквозняком, несмотря на закрытые окна коридора.

Прикрыл глаза, стараясь обратиться к ощущениям. Среда несла в себе следы использованной здесь магии. Но даже по ней, вместо ясной картины, я поймал сразу всё, пусть и крупными мазками: тёплые струи от ламп, прохладный ход из-под лестницы, тихое дыхание защитного контура в стенах, слабые завихрения у дверей, далёкую пульсацию полигона, остаточный жар в собственных пальцах. Голова быстро начала гудеть. Воздух не хотел становиться камерой наблюдения. Он был слишком живым, слишком многослойным, слишком шумным.

И всё же один след выделился. Короткое движение в сторону лестницы, ведущей к служебному крылу. Не было во мне интереса насчёт того, кто там прошёл, — главное, что у меня теперь есть путь, по которому можно идти. Глупо? Конечно. Меня могли легко заманить в ловушку и там разделаться, но приходилось надеяться на охранные системы Академии. Уж они не должны будут допустить магической битвы прямо здесь.

Первые десять шагов дались легко. Потом за поворотом раздался металлический стук. Я успел спрятаться за статуей какого-то ректора с лицом человека, который даже после смерти продолжал считать всех вокруг недостаточно подготовленными. Из-за угла вышел младший голем-надзиратель. Он постоянно останавливался и вертел головой, освещая округу и не позволяя мне двигаться.

Проклятая академическая ночь. Паркет под ногой предательски скрипнул бы, сделай я хоть полшага. Я присел ниже, поднял ладонь и осторожно толкнул воздух вдоль пола. Тонкая струя подняла пыль, приглушила звук моего дыхания, легла под подошву почти невидимой подушкой. Получилось неуклюже, я едва не чихнул от поднятой пыли, но голем прошёл мимо, не повернув голову. И ведь не додумались же снабдить его нужными анализаторами…

След обрывался у коридора, ведущего к архивному корпусу. Хотя обрывался даже не сам след, сколько его уже стало заглушать само здание. Я постоял у границы, прислушиваясь к пустоте, и понял: на сегодня хватит.

Кто-то из людей архива или связанных с ним служб хотел, чтобы я копал дальше. И ведь молодцы, вовремя мне напомнили, подкинули очередную улику, позволяющую мне двигаться дальше. Не представляю, кто это именно был, но это ещё предстоит выяснить, а для начала совершенно точно нужно проникнуть внутрь архива. Отец рылся там и точно должен был оставить хоть какие-то зацепки.

Пришлось вернуться обратно в кровать и уснуть, хотя долгого сна мне никто и не обещал. Утро началось с обязательной вводной тренировки.

Никого не интересовало, что я почти не спал, вчера едва не устроил аварию на полигоне, ночью охотился за призраком записки и всё ещё привыкал к мысли, что моя комната, возможно, прослушивалась не только пятью найденными жучками. Академия не давала времени думать спокойно.

В центре тренировочного двора стояла полоса препятствий: высокая стена, подвижные каменные плиты, узкий мост над водяным жёлобом, участок с давящим контуром, несколько тренировочных зарядов, которые нужно было обходить, не разрушая, и в конце — рунический круг устойчивости.

Новички выстроились вдоль линии старта. Многие держались уверенно. Слишком уверенно. У родовитых магических семей дети, судя по всему, начинали тренироваться раньше, чем нормально говорить. Для них всё это было разминкой после домашних наставников, родовых полигонов и частных учителей. У меня же ситуация вышла совершенно иной, ведь никакой тренировки тело это не помнило.

Тренер оказался сухим жилистым мужчиной с хриплым голосом и палкой, которой он указывал на ошибки так выразительно, что палка почти становилась отдельным педагогическим методом.

— Задача проста, — сказал он. — Пройти полосу. Не разрушить. Не покалечить соседа. Не использовать чрезмерную силу. Академия не оценивает, насколько громко вы падаете. Она оценивает, насколько точно вы управляете собой.

Кто-то на галерее над двором тихо рассмеялся. Там уже собрались старшекурсники, явно пришедшие посмотреть, как новые студенты будут пачкать форму и достоинство.

Первой вызвавшейся оказалась Нарышкина. Двигалась она легко, водой создавая плиты, по которым она едва не летела. Демидов напротив двигался грубее, пусть и уверенности ему было не занимать. Землёй тот пользовался просто отлично. Апраксин с огневым контуром двигался резко, красиво, слишком напоказ, зато без провалов.

Стена была первым препятствием. Нужно было использовать небольшой воздушный толчок, чтобы помочь себе подняться, затем руками перехватить край и перевалиться на другую сторону. Я рассчитал плохо. Толчок вышел слишком резким, меня швырнуло вверх, я перелетел стену не благородно и не спортивно, а почти как мешок, потерявший уважение к земле. Приземлился на другой стороне тяжело, успел перекатиться и только поэтому не отбил себе всё, что ещё не успели отбить за лето.

С галереи засмеялись — Высочайше перелетел! — крикнул кто-то.

Я поднялся, стряхнул пыль с рукава и пошёл дальше. На подвижных плитах стало хуже. Они смещались в разные стороны, требуя не силы, а баланса. Я попытался удержать равновесие воздухом, но поток сорвался и едва не сбил парня, шедшего по соседней дорожке. Он потерял шаг, плита ушла из-под ноги, и студент полетел бы в водяной жёлоб, если бы я не схватил его за рукав и не дёрнул обратно.

— Благодарю, — выдохнул он.

Тренер подошёл ближе — Сначала создали угрозу. Потом устранили. Итог — ноль, Читалов.

— Справедливо.

— Не спорьте, когда я и так прав.

Дальше я прошёл лучше, но не хорошо. Давящий контур заставил дыхание сбиться, тренировочный заряд я обошёл слишком широко, потеряв время, а в руническом круге устойчивости продержался меньше Апраксина и Нарышкиной почти вдвое. Для человека, который пережил падение дирижабля и бой на лесной дороге, это было унизительно. Для Академии — показательно.

С галереи снова донеслось — Высочайший недоучка!

На этот раз голос был знакомый. Один из вчерашних старшекурсников. Огонь в груди дрогнул, но я задавил его. Я слишком устал, чтобы отвечать словами, и слишком поумнел, чтобы отвечать огнём. Академия только и ждала, когда я докажу, что за мной нужен постоянный надзор.

Тренер, к его чести, даже не посмотрел на галерею.

— Читалов, после занятий явитесь на индивидуальную отработку базовой устойчивости.

— Сегодня?

— Вы хотите завтра стать устойчивее самостоятельно?

— Нет.

— Тогда сегодня.

Я кивнул. Внутри поднималась злость, но вместе с ней приходило понимание: Академия будет ломать мою привычку побеждать импровизацией. В бизнесе импровизация спасала, если за ней стояли процессы. В магии у меня были только инстинкты и удача. А удача, как уже доказала моя жизнь, любила брать оплату заранее и кровью.

После тренировки я отправился в административный корпус за учебными ведомостями.

Тело заныло, голова казалась излишне тяжёлой, а форма приобрела не самый приятный вид. Будь где-то рядом Екатерина, то наверняка бы отчитала меня по полной программе. Впрочем, сестры рядом не было, а вот уже знакомый стан девушки-архивариуса я таки заметил.

Сегодня она стояла за стойкой выдачи документации. Вновь она была столь неброско одета, но в этот раз мне даже захотелось рассмотреть её внимательнее, цепляясь взглядом за детали, а их было с достатком. Ткань хорошей фабричной выделки, на рукавах платья почти заметная серебристая сетка, кольцо снимать она не стала, а в ушах появились серьги. Здесь уже умели делать подделки, хотя до пластиковых камней оставалось ещё очень немало, но сейчас я готов был отдать язык на отсечение, что ювелиру семья девушки отдала толстую пачку купюр.

Ткань платья была дорогой. Не броской, без купеческого блеска, но плотной, хорошей, с правильной посадкой. На рукавах — тончайшая вышивка почти в цвет ткани, которую заметит только тот, кто привык смотреть на детали. Кольцо на пальце по-прежнему было развёрнуто камнем к ладони. Старший канцелярский служащий, обращался к ней подчёркнуто официально:

— Варвара Андреевна, опись четвёртого шкафа вернётся к вам до полудня.

— Проследите, чтобы без замены листов, — холодно ответила она.

Служащий не возмутился и просто кивнул. А проходивший мимо профессор первым слегка склонил голову.

— Ольгова, — тихо сказал кто-то из студентов у окна. — Что она вообще делает в архиве?

Я замер на долю секунды, поймав точно ту же мысль. Ольговичи пусть и не так часто мелькали на страницах истории, окончательно пав в летах в моём мире веке этак в пятнадцатом. Здесь же они, судя по всему, пережили поражение в династических играх, но исчезать не планировали, сохранив положения, что хоть немного, но возвышает их над обычной знатью. Как-никак, одна из ветвей Рюриковичей, а не пни с горы. Младшая архивариус из Ольговичей. Звучало так же «естественно», как княжна на должности сторожа ночной смены. И это, похоже, понимали здесь все.

Я подошёл, когда служащий отошёл.

— Варвара Андреевна.

Она повернулась. Лицо спокойное, взгляд холодный.

— Господин Читалов. Учебные ведомости получите у третьего стола.

— Меня интересует не ведомость.

— Зря. Сегодня у вас ещё три занятия, и два из них не любят опоздавших.

— Вчера вы сказали, что мой отец проходил по закрытой описи. Что это значит?

Её пальцы на папке чуть напряглись — Архив не обсуждает закрытые материалы с первокурсниками. Даже если эти первокурсники прибыли по особому императорскому распоряжению.

— Я спрашиваю не как первокурсник.

— А как кто?

— Как сын человека, который погиб после встречи с моим нынешним куратором. Как ни посмотрите, а мне бы хотелось узнать чуть больше информации.

Холодность дала трещину. Небольшую, почти незаметную, но я увидел. В глазах Варвары Андреевны мелькнула не жалость даже — знание. Она действительно знала больше. Вопрос был только в том, готова ли сказать хоть что-то.

— Алексей Петрович не просто бывал в Академии, — произнесла она тише. — Он подавал запрос.

— Какой?

— В раздел контурных аномалий.

Слова легли тяжело.

— Запрос был принят?

— Отклонён.

— Когда?

Варвара захлопнула папку — Не сегодня вам это знать.

— Варвара Андреевна…

— Не сегодня, — повторила она, уже громче. — Получите ведомости, господин Читалов.

Она развернулась и пошла прочь.

На стойке осталась учебная ведомость. Моя. С расписанием, аудиториями и отметками допуска. На первый взгляд обычная. Но у нижнего края тонким карандашом стояла едва заметная пометка:

«Синий зал. Третий ярус».

Я медленно сложил ведомость. Ольгова помогала.

Первое занятие по теории стихий проходило в римской аудитории с демонстрационным столом в центре.

Я рассчитывал отсидеться на заднем ряду, записать основные термины, понять, где в местной магической теории заканчивается наука и начинается родовая гордость, а после занятия попытаться узнать, что такое Синий зал. Разумеется, Академия снова решила иначе.

Преподаватель, худой мужчина с длинными пальцами и голосом человека, способного объяснить пожар так скучно, что тот потухнет от тоски, начал с основ стихийного равновесия. Огонь, воздух, питание пламени, изоляция, контурная оболочка, стабилизация температуры. В моей голове школьная физика из прошлой жизни недовольно напоминала, что воздух помогает горению. Местная магия добавляла: помогает, если ты идиот. Мешает, если ты умеешь. Потом преподаватель поднял глаза.

— Господин Читалов. К демонстрационному столу.

В аудитории сразу стало живее. Я поднялся, чувствуя на спине взгляды. У демонстрационного стола лежали три кристалла, медная чаша, огнеупорная пластина и тонкая прозрачная рамка для удержания воздушной оболочки.

— Задача проста, — сказал преподаватель. — Создаёте устойчивое пламя. Затем заключаете его в воздушную оболочку, не усиливая горение. С вашим выраженным союзом стихий это не должно стать большой проблемой.

Я вызывал огонь, стараясь не двигаться и даже не дышать быстрее нужного. Оно легло неровно, сжалось в дрожащий сгусток. Ладонь сразу стало жечь. Я же начал выводить воздух вокруг, осторожно, стараясь не накормить пламя кислородом, а именно создать оболочку. На словах это звучало легко. В реальности воздух рвался в стороны, пламя тянулось за ним, температура прыгала.

С задних рядов послышался шёпот. И в этот момент кто-то подтолкнул поток. Тонко. Аккуратно. Почти незаметно.

Но я уже слишком хорошо знал, как выглядит чужое вмешательство. Воздух вокруг моей оболочки дрогнул не по моей воле, пламя резко вытянулось к правой стороне, прямо к тяжёлой занавеси у стены.

Вот ведь сволочи. Каждый лоб здоровый, а проказничают как малолетки. Ну глупость ведь.

Я перехватил сгусток. Ладонь обожгло, чернильницу со стола снесло воздушным рывком, кристаллы звякнули, несколько студентов вскочили. Но пламя свернулось, ударилось в прозрачную рамку и погасло, оставив чёрное пятно на краю пластины.

Преподаватель молчал, после чего повернул голову к третьему ряду.

— Господин Апраксин.

Мрачный огневик, тот самый, который ещё у ворот смотрел на меня с особой любовью, замер.

— Да, профессор?

— К столу.

— Но я…

— К столу.

Апраксин вышел. Самоуверенность у него не исчезла, но стала осторожнее.

— Повторите упражнение господина Читалова. С тем же внешним вмешательством, которое вы только что столь любезно организовали.

Аудитория затихла. Апраксин побледнел ровно настолько, чтобы это заметили все, кто хотел заметить. Он создал пламя. Хорошее, чистое, поставленное. Затем попытался заключить его в воздушную оболочку. Первый этап вышел лучше, чем у меня. Второй — нет. Когда преподаватель сам добавил внешний толчок, пламя дрогнуло, сорвалось, ударило в сторону и лизнуло край стола. Профессор погасил его одним движением.

— Посредственно, — сказал он. — И это при вашей школе. Вашему преподавателю должно быть стыдно за такую бездарность.

Апраксин ушёл под тихий шорох аудитории, уже не такой гордый.

— Господин Читалов, — добавил преподаватель, — вы действуете грубо, но заметили вмешательство и спасли аудиторию от пожара. Это не освобождает вас от необходимости научиться делать упражнение правильно.

— Понял, профессор.

— Надеюсь.

После занятия ко мне подошёл тихий студент, которого я утром едва не сбил с подвижных плит. Невысокий, русоволосый, в форме без родовой броскости, с аккуратно заштопанным манжетом. Он не выглядел ни врагом, ни другом. Скорее человеком, который отлично понимает цену обоих слов.

— Савелий Костров, — представился он. — Небогатый род, плохие связи, приличная память. Благодарю за утро.

— Михаил Читалов. Богатых связей стало подозрительно много, с памятью пока разбираюсь.

Он едва заметно улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

— Если ищете Синий зал, узнайте расписание големов. — Поймав мой взгляд, он улыбнулся: — Не удивляйтесь. Я уже успел узнать, что вы говорили с Варварой Ольговной. Так что мой вам совет — найдите расписание големов, и тогда вам будет гораздо проще пробраться туда.

— И что в Синем зале?

— Много чего, но достоверно об этом почти никто не знает. Не просто же так он находится под охраной.

— Почему вы мне это говорите?

— Вы утром вытащили меня из жёлоба. Я возвращаю долг дешёвой информацией. Дальше сами.

Вечером я решил не ждать официального допуска. Неизвестно, сколько на это понадобится и насколько удачно мне нужно для этого обучаться, чтобы получить заветный доступ. Всё равно ведь путь мне уже известен, а здание Академии ещё не успело научиться обманывать меня и путать планы.

После отбоя Академия изменилась. Днём она была живой, шумной и самоуверенной. Ночью стала длиннее. Некоторые лестницы блокировались серебристыми лентами. Световые указатели исчезали, словно здание решило, что после определённого часа студент должен сам знать, где находится, или страдать заслуженно. Руны на полу реагировали на шаги слабым теплом. Главное было не топать в полную силу — и тогда коридоры меня пропустят.

Я прошёл дальше, лавируя так, чтобы никто меня не заметил. Причём делал всё с такой аккуратностью, что стоило бы мне поступать не в магическую академию, а куда-то к японским шиноби. Впрочем, образование сейчас было не так важно, сколько сама аккуратность.

Старая, тяжёлая, тёмно-синяя, почти чёрная, с тремя уровнями защиты. Механический замок под бронзовой пластиной. Магический контур, проходящий по косяку тонкой сетью. И родовой допуск — круглая вставка с семью гнёздами, куда, вероятно, нужно было прикладывать не ключ, а кровь, жетон или фамилию, достаточно древнюю для такой наглости.

Это был другой голем. Куда более тонкий, сделанный с большей душой и значительно высшей аккуратностью. Этот оказался куда проще, сделанный из латуни или чего-то похожего, причём двигался он с непредсказуемым ритмом, отследить который не представлялось возможности.

Я успел прочитать несколько строк, пока голем разворачивался у дальнего конца коридора.

Душевой контур. Разрывы. Наложения. Родовые случаи. Посмертные отклонения. Аномалии проводимости.

Холод прошёл по спине. Дело отца касалось не только убийства. Оно могло касаться того, что случилось со мной. На подоконнике рядом с нишей лежала тонкая бумажная полоска. Я взял её двумя пальцами так аккуратно, будто она сейчас рассыпится на атомы.

На бумаге имелась достаточно подробная схема движения голема. Внутри было всё, начиная от интервалов и поворотов, заканчивая временными рамками. Всё выведено аккуратным почерком. В прошлом бы я решил, что почерк женский, настолько он был аккуратным, но здесь почти каждый обученный имел такое аккуратное письмо.

Семь секунд — именно столько было написано на записке. Я дождался поворота голема и шагнул ближе. Ошибка случилась на пятой. Голем повернулся раньше.

Кристаллический глаз вспыхнул, и по коридору прошёл тонкий луч сканирования. Обычным движением я уже не успевал уйти. Руки сами потянули воздух снизу, тело сорвалось вверх, и я взлетел на книжную галерею над дверью, цепляясь за перила. Луч прошёл подо мной, мазнул по стене, замер у двери и двинулся дальше.

Я не дышал. Голем стоял внизу. Слишком долго. Потом развернулся и продолжил маршрут. Внутрь я не попал. Но получил главное: подтверждение направления.

Синий зал существовал. Разделы существовали. И где-то там лежал запрос Алексея Петровича Читалова. В комнату я возвращался уверенный, что ушёл незамеченным.

Разумеется, ошибался. На столе лежала жёлтая карточка Академии.

Нарушение ночного режима. Попытка доступа к закрытому крылу. Первое предупреждение.

Я долго смотрел на карточку, и с каждой секундой приходило всё большее понимание того, что Академия видела если и не всё, то уж точно большую часть всего происходящего внутри.