Кабинет императора

Государь-император Борис V слушал доклад молча.

В его кабинете было тихо настолько, что скрип пера у секретаря у стены казался лишним звуком. За окнами темнела Москва, поверх крыш лежал холодный осенний воздух, где-то далеко, за дворцовыми стенами, город жил своей жизнью: рестораны принимали гостей, извозчики ругались с автомобилистами, в лавках считали выручку, на вокзалах кричали носильщики. Никто из них ещё не знал, что под Императорской Магической Академией нашли следы страшного преступления.

Всеволод стоял у стола, не садясь. Он уже изложил главное и активно боролся с эмоциями, ожидая реакции старшего брата, только больше злясь от того, что старший был по-прежнему слишком спокойным.

Спокойствие государя никогда не означало равнодушия. Всеволод знал это лучше большинства, но всё равно каждый раз хотел увидеть хоть что-то внешнее: удар кулаком по столу, приказ расстрелять виновных, вспышку гнева, человеческое отвращение. Борис не давал ему этой роскоши. Он прочёл первые страницы журнала, затем финансовые выписки, затем короткую справку Сомова о Лебедеве, Кривцове и Сухопарском. Только когда дошёл до детских возрастов в списке, его пальцы чуть сильнее сжали край листа.

— Двадцать лет, — сказал император наконец.

— По найденным журналам, да.

— А по факту?

— Может быть, больше. Часть документов уничтожена или вывезена. Распутин уверен, что лаборатория под Академией была не первой и не единственной.

— Конечно, уверен. Такие дела не начинают сразу под главным корпусом Академии. Слишком большой процесс.

Всеволод провёл ладонью по лицу. За последние сутки он успел устать так, будто участвовал не в расследовании, а в настоящем боевом походе.

— Лебедев ушёл. С ним группа магов, часть документов, внешний связной и, возможно, ключ к тем, кто всё это финансировал. Если мы сейчас не поднимем Москву, он растворится.

— Если мы сейчас поднимем Москву, он тоже растворится, — ответил Борис. — Только вместе с ним растворится спокойствие столицы. Газеты получат детей, опыты, Академию, привитые дары и слепки душ. Левые получат доказательство, что магическая знать режет детей ради силы. Не хватает только острова и участия многих мировых семейств. — Государь вздохнул. — Старые роды решат, что их наследников могли трогать без разрешения. Купцы начнут искать, кто платил. Академия закроется и будет защищать себя даже от нас. А маги по всей Империи почувствуют, что их завтра могут обвинить в том, о чём они не знали вчера. Лучше нам не станет точно.

— Значит, молчать?

— Значит, действовать так, чтобы успеть раньше слуха.

Император поднялся и подошёл к карте Москвы. На ней уже были отмечены Академия, южные ворота, возможные направления отхода, вокзалы, дирижабельный порт, пристани, заставы и несколько домов, связанных с бывшими учениками Лебедева. Рядом лежала другая карта — не города, а Империи, с железными дорогами, речными путями и западными переходами.

— Лебедев умён, — сказал Борис. — Он ждёт облавы. Он ждёт, что мы бросим жандармов на вокзалы, поставим караулы у портов, начнём хватать его знакомых и тем самым сами покажем ему, где сеть. Он хочет видеть наши руки.

— Тогда прячем руки.

— Именно.

Всеволод подошёл ближе:

— Скрытый перехват?

— Да. Без общего объявления. Без газет. Без открытого приказа по всем участкам. Скрытно, по отдельным каналам, так, чтобы шанс на просачивание информации был минимальным.

— А если Лебедев уже за городом?

— Тогда он всё равно оставит след. Ему нужны деньги, смена документов, убежище, лекарства для раненых, новые проводники и связь с теми, кто выше него. Он не одинокий беглец. Он часть сети. Значит, будем смотреть не только на него, но и на тех, кого он решит спасать.

Всеволод кивнул. Такой подход ему нравился меньше, чем прямой удар, но он признавал его силу. Лобовая облава хороша против дурака. Лебедев дураком не был.

— Читалов? — спросил он.

— Живым. Под наблюдением, но не под замком.

— Академия его уже держала под замком.

— Именно поэтому второй раз он нам не простит. И будет прав.

— Ты слишком мягко говоришь о человеке, внутри которого, по словам Распутина, сидит искусственно привитая сила непонятной природы.

— Я говорю о подданном, которого ребёнком превратили в опыт, а взрослым попытались разобрать в подвале. Если первое, что сделает Империя после этого, — снова посадит его в клетку, тогда Лебедев был честнее нас. Он хотя бы не притворялся милосердным.

— А если Читалов сорвётся?

— Тогда придётся его ликвидировать. Но я не вижу пока что необходимости прибегать к подобным решениям. Он человек деятельный, пусть уж лучше служит нам на пользу, чем становится новым врагом.

Секретарь у стены перестал писать на мгновение, но тут же опомнился. Борис заметил это, однако ничего не сказал. Пусть пишет. Некоторые мысли полезно фиксировать сразу, чтобы потом никто не сделал вид, что не понял.

— Есть ещё Екатерина Читалова, — сказал Всеволод.

— Уже известно?

— Их охранник, Носов кажется, сообщил во время допроса, что она пропала у ресторана. Но сам Читалов, насколько мне известно, ещё не успел получить полной картины происходящего. Пока я отдал команды не допускать информации, но у него достаточно знакомых, которые смогут доставить ему информацию.

Борис медленно выдохнул.

— Значит, ударили не только по прошлому, но и по настоящему.

— Лебедев?

— Возможно. Но я бы не спешил. Лебедев сейчас занят собственным спасением. Похищение могло быть подготовлено другой группой, которая знала, что Читалов будет занят Академией. Или теми же людьми, что стояли за Сухопарским. Или врагами магов, которым нужен не Лебедев, а сам Читалов.

— Слишком много рук.

— Поэтому не руби первую, которую увидишь. Она может оказаться чужой перчаткой.

Император взял чистый лист и начал писать личное распоряжение. Почерк у него был ровный, почти сухой, но Всеволод уже знал: чем ровнее строки, тем тяжелее будет удар.

— План-перехват запускается немедленно, — сказал Борис, не отрывая пера от бумаги. — Лебедева взять живым, если возможно. Если он начнёт убивать людей на пути, приоритет меняется. Екатерину Читалову искать отдельным каналом, но все сведения сводить у Сомова. Читалову разрешить участие в поисках только под контролем. Не препятствовать ему без крайней нужды, но не оставлять одного.

— Он всё равно попытается.

— Конечно. Поэтому пусть думает, что идёт сам, пока рядом идут те, кого он готов терпеть.

Всеволод взял распоряжение, пробежал глазами и коротко кивнул.

— Сделаю.

— И ещё.

— Что?

Борис снова посмотрел на карту Академии.

— Если Толстой начнёт прикрывать Академию, дави. Если начнёт чистить — помоги. Старик мог не знать всего, но он отвечает за стены, под которыми это лежало.

— А если общество узнает?

Император долго молчал, силясь отыскать ответ.

— Тогда мы будем не скрывать преступление, а управлять взрывом. Но пока у нас есть несколько часов, чтобы найти виновных раньше, чем виновные найдут способ назвать себя спасителями Империи.

Городовой

Городовой Антон Волков не должен был оказаться в истории.

Он был обычным человеком на обычном посту, одним из тех, кого Москва замечала только тогда, когда требовалось пожаловаться на шум у трактира, драку у ворот или пропавший кошелёк. У него болели ноги после смены, жена сердилась за поздние возвращения, старшая дочь просила новые ленты, а младший сын уже неделю напоминал о деревянной лошадке, которую отец обещал купить после получки.

После тревоги у Академии посты усилили. Начальство говорило сухо: смотреть машины без гербов, подозрительных магов, людей с дорожными саквояжами, частные экипажи, которые идут не по времени и не по делу. Старший по участку добавил уже без бумаги: если кто увидит профессора Лебедева, не геройствовать, а дать сигнал. Говорил он это так, что Антон сразу понял: геройствовать действительно не стоит. Он и не собирался.

Ночь у Никитской заставы была холодной, мокрой, с тяжёлым запахом осени, дыма и конского навоза. Фонари горели неровно, в лужах дрожал свет, редкие автомобили шли быстро, стараясь проскочить пустые улицы до новых проверок. Антон стоял у угла, время от времени переступая с ноги на ногу, и думал не о профессорах, Академии и государственных тайнах, а о горячем чае, ворчании жены и деревянной лошадке с красной гривой.

Машина остановилась у тёмного переулка слишком тихо. В этом и была первая странность. Хорошие водители умеют тормозить мягко, но ночные машины у заставы обычно или рычат, или скрипят, или ругаются через открытое окно. Эта словно вынырнула из темноты и встала там, где фонарь не доставал до номера.

Из неё вышел водитель в кепке. Потом второй человек, высокий, в длинном пальто. Третий остался внутри, но свет от дальнего фонаря на миг прошёл по стеклу, и Антон увидел профиль.

Седые волосы. Спокойное лицо. Это был тот самый человек с ориентировки.

У Антона пересохло во рту. Он мог отвернуться. Мог сделать вид, что не понял. Мог сказать себе, что это маг, что приказ был не геройствовать, что дома жена, дети и лошадка, которую он ещё не купил. Всё это пронеслось в голове за одно короткое мгновение, и почти всё было разумным.

Но рука уже потянулась к сигнальному амулету. Другой он поднял свисток к губам. Лебедев повернул голову так, словно почувствовал лёгкий, раздражающий сквозняк, и посмотрел прямо на него.

Антон успел нажать амулет. Красный огонёк вспыхнул между пальцами, отправляя короткий тревожный сигнал в участок и ближайшую линию перехвата. Свисток так и не издал звука. Молния родилась не с неба, а из ладони Лебедева — короткая, белая, почти без грома. Она прошла через улицу быстрее мысли и ударила городового в грудь.

Антона отбросило к кирпичной стене. Боли почти не было. Только свет, тишина и странное удивление, что смерть пахнет горячим металлом и мокрым камнем. Он упал на бок, увидел, как амулет катится по мостовой, всё ещё мигая красным, и подумал, что сыну всё-таки надо было купить лошадку раньше.

Машина тронулась с места. Водитель испуганно оглянулся, но Лебедев не оглянулся ни разу. Антон Волков умер у Никитской заставы, не попав в героические сводки и не успев понять, что его короткое движение пальцем впервые дало сети перехвата настоящий след.

Михаил Читалов

Когда известие о Волкове пришло в Академию, меня как раз осматривал Распутин.

Осмотр этот больше походил на спор с моим телом, чем на лечение. Он сидел рядом, держал ладонь на моём запястье, иногда прикладывал пальцы к груди, иногда заставлял дышать глубже, иногда вдруг спрашивал о вещах, которые не имели отношения к ранам. Что я видел перед сном. Где первым появляется холод. Не дрожит ли воздух, когда я злюсь. Чувствую ли я вкус металла после синего огня. Я отвечал коротко, потому что силы ещё возвращались плохо.

Сомов стоял у окна и говорил с кем-то из своих людей вполголоса. Толстой ушёл на Совет, Курков занимался внешним кордоном, а Всеволод, по словам дежурного, всё ещё держал Академию под давлением так, что даже старшие профессора начали вспоминать о скромности.

Дверь открылась без стука. Вошёл Носов. По его лицу я понял всё раньше, чем он заговорил.

— Михаил Алексеевич, Екатерина Алексеевна похищена.

Распутин убрал руку с моего запястья. Сомов повернулся от окна. Даже стоявший у двери лекарь замер с подносом в руках, так и не передав принесённые с собой пузырьки.

Я сел. Слишком быстро. Голова тут же пошла кругом, грудь отозвалась болью, но я удержался.

— Когда?

— Полтора дня назад, у ресторана. Она задержалась с делами и не сказала Сергею точное время. На улице к ней подошёл человек, представившийся нашим. Через минуту подъехала машина. Двое или трое. Химическая ткань, силовой захват. Сопротивлялась. Успела ударить одного. Потом её увезли.

— Почему я узнаю сейчас?

— Потому что до этого вы были в нижнем блоке, а после — на грани. Люди работали с первой минуты. Все силы подняты. Веру и Марию отправили под охрану Гладковых. Квартира под прямым наблюдением. Я пришёл, потому что похищение может быть связано с тем, что вы могли обнаружить.

Синее пламя вспыхнуло у меня на пальцах. Тонкое, холодное, едва заметное, но в комнате сразу стало неуютно. Лекарь отступил, Сомов напрягся, а Распутин снова положил руку мне на запястье.

— Не здесь, — сказал он тихо.

— Уберите руку.

— Нет.

Я посмотрел на него, но тот не отвёл взгляда.

— Если ты сейчас сорвёшься, Михаил, то поможешь тем, кто её взял. Им нужен не брат, который думает. Им нужен пожар, который сам придёт туда, куда его позовут.

Я сжал зубы. Пламя дрогнуло, но не погасло.

— Я выхожу.

— Согласен, — сказал Сомов неожиданно.

Слова далеко не сразу дошли до меня. Я повернулся к нему медленно, на ходу стараясь переварить сказанное, но всё равно не мог поверить.

— Повторите.

— Вы выходите как потерпевший и глава рода, участвующий в поиске похищенной сестры под контролем Тайной полиции.

— Удобная формулировка.

— Она спасёт вас от попытки задержать у ворот и даст мне право поставить рядом людей. Если похитители потребуют, чтобы вы пришли один, мы сделаем вид, что вы один. Если они потребуют без Носова, Носов будет там, где его не видно. Если они потребуют без полиции, значит, полиция будет ещё дальше, но не исчезнет.

— А если они убьют её, увидев слежку?

— Тогда мы сделаем так, чтобы они увидели ровно то, что должны увидеть.

Я хотел спорить, но Носов сказал:

— Он прав. В одиночку вас сейчас не выпущу даже я.

Это подействовало сильнее, чем доводы Сомова. Носов никогда не запрещал из желания командовать. Если он говорил «не выпущу», значит, уже считал риски и пришёл к неприятному выводу.

В этот момент в комнату вошёл Всеволод. Он явно уже знал о Волкове и Екатерине. Лицо его было жёстким, но не горячим.

— Читалов, — сказал он, — вы получите разрешение выйти из Академии. Под мою личную гарантию и под ответственность Сомова. Если сорвётесь и начнёте жечь Москву, я сам вас остановлю и найду вам ледяную клетку. Если будете действовать по плану, Императорский дом поможет найти вашу сестру.

— Поможет?

— Да. — безапелляционно заявил тот.

Я смотрел на него и впервые за последние часы почувствовал не благодарность даже, а что-то твёрже. Вокруг по-прежнему были чужие игры, страхи, документы, расследования, но вот это обещание звучало просто.

— Мне нужна Екатерина живой, — сказал я.

— Всем нужна, — ответил Всеволод. — Но вам больше всех. Поэтому слушайте тех, кто умеет искать.

Меня выпустили через главные ворота.

Смешно, но после нижнего блока, незаконной диагностики, старых лабораторий и похищения сестры привратник всё равно заставил меня расписаться в журнале. Рука дрожала от слабости и злости, перо цеплялось за бумагу, но графа была заполнена как положено: «Выход по делу о похищении Екатерины Алексеевны Читаловой. Сопровождение Тайной полиции».

Привратник взял журнал обратно и тихо сказал:

— Постарайтесь вернуться живым, Михаил Алексеевич.

— Это теперь официальное требование Академии?

— Нет. Личное пожелание человека, которому надоело переписывать правила после ваших выходов.

На площади перед воротами стояли машины Тайной полиции, автомобиль Гладковых, несколько мотоциклов и люди Носова, рассредоточенные так грамотно, что случайными прохожими они казались только тем, кто никогда не видел охрану перед боем. У обочины ждала Наталья. Она не бросилась ко мне и не стала задавать вопросы при всех, но её взгляд прошёл по моему лицу, запястьям, груди под пальто, и я понял: она видит больше, чем мне хотелось бы показывать.

Я уже направился к машине, когда заметил Александру Гиляровскую.

Она стояла у каменной ограды в тёмном пальто и маленькой шляпке. Не пряталась, но выбрала место так, чтобы свет фонаря не падал прямо на лицо. В ней не было сегодняшней журналистской остроты, той улыбки, которой она на суде и в ресторане вскрывала людей аккуратнее ножа. Сейчас она выглядела напряжённой, бледной и слишком собранной для случайной свидетельницы.

Носов увидел её почти одновременно со мной и сразу сделал шаг вперёд. Я поднял руку, останавливая его.

— Александра Сергеевна, если вы пришли за статьёй, то выбрали худший вечер из возможных.

— Я пришла не за статьёй, Михаил Алексеевич.

— Тогда зачем?

Она достала сложенный лист, но не протянула его сразу. Сначала посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде не было игры. Я вдруг понял, что все наши прежние разговоры — суд, ресторан, вопросы, улыбки, столкновение с Натальей — могли быть только внешним слоем чего-то большего.

— Если хотите найти Екатерину Алексеевну, вам нужно встретиться со мной.

Сомов, стоявший у машины, уже повернулся. Наталья застыла у открытой дверцы автомобиля Гладковых. Носов держал руку под пальто, и я был уверен, что пальцы уже легли на рукоять оружия. Нужен всего один приказ, и тогда он обязательно выстрелит, и точно не промахнётся.

Носов тихо выругался, но не двинулся. Сомов тоже не подходил слишком быстро. Все поняли одно и то же: перед нами была нитка к Екатерине, и любое резкое движение могло её оборвать.

Я взял письмо. Внутри было несколько строк, написанных аккуратным женским почерком.

«Если хотите найти сестру, приходите завтра к старому павильону у Патриарших прудов. Один. Без полиции и своих людей. Александра приведёт вас к тем, кто ждёт. Выбор будет только один».

Я дочитал и поднял глаза. Александра стояла неподвижно.

Наталья смотрела на неё так, словно сейчас решала, сколько слоёв лжи помещается в одном красивом лице. Сомов уже просчитывал варианты задержания, допроса и скрытого сопровождения. Носов, вероятно, думал о том, как прострелить Александре колено так, чтобы она всё равно успела говорить.

А я смотрел на женщину, с которой недавно пил чай в своём ресторане, и впервые видел не журналистку, не красавицу, не соперницу Натальи и не собеседницу. Она теперь выглядела как ловушка.

Сама же Александра просто кивнула мне и развернулась, спокойно шагая вглубь Москвы. Наверняка она прекрасно понимала, что никто сейчас не станет действовать. Слишком резко она действовала и сейчас была единственной ниточкой, которая могла соединить меня с сестрой.

— Отпустим её. — выдохнул я, развернувшись к главе охраны. — Пусть идёт. Сейчас она сильнее.