Ночь после письма Александры Гиляровской я почти не спал. Я пытался, хотел уложить себя в постель, но просто не мог. Тело, измученное, требовало провалиться в сон хотя бы на несколько часов, но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взглядом вставали то детские кровати в подземной лаборатории, то капсула с синим слепком души, то лицо Екатерины, исчезающее за дверцей автомобиля. Всё складывалось в один узел, и чем дольше я смотрел на него, тем яснее понимал: кто-то не просто похитил мою сестру. Меня подталкивали к выбору.

Сомов, разумеется, хотел превратить встречу у Патриарших в операцию. Он говорил спокойно, разумно, без лишнего давления, но каждая его фраза строила вокруг меня невидимую клетку из профессиональной осторожности. Носов предлагал ещё проще: дать мне уйти, но так, чтобы на каждом повороте стояли его люди, а если Александра поведёт меня в ловушку, брать её вместе с ловушкой. Наталья молчала дольше всех. Она стояла у окна временной комнаты в доме Гладковых, куда меня привезли после Академии, и смотрела на тёмный двор, пока мужчины обсуждали маршруты, скрытые посты, сигналы и способы не дать похитителям понять, что я не один.

Потом она повернулась и сказала то, что никто не хотел произносить вслух.

— Если они требуют, чтобы он пришёл один, значит, они знают, что вы попытаетесь сделать вид, будто он один.

В комнате стало тихо от того, что все говорившие моментально замолчали, едва ли не единовременно вздохнув. Каждый понимал в душе, что девушка права. Я же в этот момент впервые за ночь понял, что Александра не просто передала письмо. Она принесла условие, рассчитанное не на мою доверчивость, а на нашу профессиональную осторожность. Они ждали не одинокого брата. Они ждали брата, вокруг которого будет незримая сеть, и заранее знали, как эту сеть почувствовать.

— Значит, я действительно пойду один, — сказал я.

Носов шагнул ко мне так резко, что один из людей Гладковых у двери напрягся.

— Нет.

— Степан Кузьмич…

— Нет, Михаил Алексеевич. Я не для того вытаскивал вас из десятка передряг, чтобы теперь спокойно отпустить в пасть неизвестно кому.

— Они держат Екатерину.

— Именно поэтому нельзя отдавать им ещё и вас.

— Если я не приду, они убьют её или сломают так, что смерть покажется милосердием. Если приду с вами, они могут сделать то же самое. Если я приду один, у меня хотя бы будет шанс понять, чего они хотят на самом деле.

— Они хотят вас.

— Все хотят меня, — ответил я с усталой ухмылкой. — Академия хотела меня изучить. Лебедев пытался контролировать, у государства на меня собственные планы. Вы же хотите меня защитить. Разница только в том, что сейчас кто-то держит мою сестру, а значит, его желание важнее остальных.

Сомов долго молчал, затем положил на стол маленький плоский амулет.

— Тогда возьмите хотя бы это.

— Что это?

— Не маяк. Маяк они найдут. Не записывающее устройство. Его тоже найдут. Это одноразовый разрыватель подавляющего поля. Если вас попытаются зажать стандартным контуром, он даст две-три секунды свободы. Не больше. Впрочем, под вашу силу это подходит просто отлично.

Я взял амулет. Маленькая холодная пластина легла в ладонь почти невесомо. Две-три секунды свободы. Иногда этого хватало, чтобы выжить. Иногда только чтобы успеть понять, что умираешь.

Наталья подошла последней. В руках у неё были мои перчатки. Она сама протянула их, и жест этот вышел слишком домашним для комнаты, где обсуждали похищение и возможную смерть.

— Верните её, — сказала она тихо.

— Постараюсь.

— Нет, Михаил Алексеевич. «Постарайтесь» — это слова человека, который не знает, сколько сил от них ждут. Верните сестру и вернитесь сами. Ради всего, что вам может быть дорого. — Она скромно улыбнулась. — Газетным редакторам без ваших выходок будет очень скучно.

Я посмотрел на неё. В её лице было много того, что сейчас нельзя было разобрать: тревога, злость, гордость, страх и нечто более личное, чему мы оба упорно не давали имени. Хотелось сказать что-то лёгкое, спрятаться за привычную иронию, но сил на красивые защиты не осталось.

— Вернусь, если смогу.

Она сжала пальцы, но не отвела взгляда.

— Тогда сможете.

К старому павильону у Патриарших я пришёл один. По крайней мере, просто внешне.

Сомов, вероятно, всё равно поставил людей далеко за пределами обычного наблюдения. Носов наверняка нарушил приказ и держался где-то так, что я не мог его увидеть. Гладковы могли перекрыть два квартала торговцами, извозчиками и случайными прохожими. Но рядом со мной никого не было, и если похитители проверяли ближайшую зону обычными средствами, они должны были увидеть именно то, что требовали: Михаил Читалов пришёл один.

Осенний парк был пустоват. Деревья уже потеряли большую часть листьев, вода в прудах казалась тёмной и неподвижной, старый павильон стоял у дорожки, облезлый, с мокрыми колоннами и следами прежней роскоши. Здесь когда-то гуляли, назначали свидания, спорили о стихах и политике, а теперь я стоял под холодным небом и думал, что Москва слишком легко превращает красивые места в декорации для чужих ловушек.

Александра появилась без опоздания. Она шла по боковой дорожке в тёмном пальто, с маленькой сумкой в руках. Лицо было бледным, но собранным. В ней снова не было журналистской игры. Ни улыбки, ни насмешливого прищура, ни привычной остроты, которой она умела выводить человека из равновесия.

— Вы пришли, — сказала она.

— Вы сомневались?

— Надеялась.

— На что?

— Что вы окажетесь разумнее.

— Тогда вы плохо меня изучили.

— Нет, Михаил Алексеевич. Как раз хорошо.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы я успел среагировать, если она сделает движение к сумке. Хотя в глубине души я уже понимал: опасность не в сумке. Бить подобным образом им сейчас было не с руки. Пусть рядом будут снайперы или где-то рядом заложена бомба, это будет не столь эффективно. Меня-то может и убьют, но они открыли свою личность, и наказания избежать не получится.

— Где Екатерина?

— Жива.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

— Тогда вы зря пришли.

Я сделал вид, что разворачиваюсь. Александра не бросилась за мной и не начала умолять. Она просто сказала:

— Старое место отдыха вашей семьи у Москвы-реки. Дом давно продан, но подвал остался. Екатерина там.

Я замер. Слова попали не в меня даже, а в память тела. Внутри что-то дрогнуло: летний свет, деревянная веранда, запах воды, голос отца, маленькая Вера с мокрыми косами, Екатерина ещё почти девочка, настоящая, прежняя жизнь Михаила Читалова, в которой я был чужаком, но которая почему-то отозвалась болью.

— Откуда вы знаете это место?

— Мне сказали.

— Кто?

— Те, кто ждёт вас.

— Вы с ними?

— Да. — Девушка спокойно кивнула, нисколько не смутившись вопроса.

Сказать «я так и знал» было бы слишком просто. Я не знал. Подозревал — да. Видел несостыковки — да. Понимал, что журналистка слишком удачно оказывалась рядом с нужными историями, слишком умело задавала вопросы, слишком легко приблизилась ко мне после суда. Но между подозревать и услышать признание всегда есть расстояние, и это расстояние почему-то оказалось неприятным.

— Вы помогли похитить мою сестру?

— Нет.

— Но привели меня к тем, кто это сделал.

— Да.

— И после этого хотите, чтобы я вам верил?

— Вам придётся, уж поверьте.

Дальше она дала цепочку подсказок. Не прямой адрес, не карту, не экипаж. Сначала извозчик у боковой улицы, которому нужно было назвать фразу о старой пристани. Потом пересадка у заброшенных складов, где в щели между кирпичами лежал ключ. Затем лодочник, который не спрашивал имени и вёз вдоль реки молча, не приближаясь к большим причалам. Всё это могло быть проверкой, попыткой оторвать меня от возможной слежки, способом убедиться, что я действительно один. Я видел эти ходы слишком ясно, чтобы не понимать: к моменту, когда мы добрались до старого берега у Москвы-реки, даже если Носов и Сомов шли следом, они должны были потерять прямой контакт.

Дом оказался не домом уже, а тенью дома. Двухэтажная дача, когда-то принадлежавшая Читаловым или арендованная ими на лето, стояла в стороне от дороги. Часть окон заколочена, крыша просела, сад зарос, беседка у воды покосилась. Осень сделала это место мёртвым, но память тела снова отозвалась: здесь смеялись. Здесь бегали дети. Здесь отец, возможно, ещё не был человеком, который продал сына или позволил чужим людям сделать с ним то, что теперь горело во мне синим огнём. Здесь Михаил был просто мальчиком.

— Внутрь, — сказала Александра.

— Вы пойдёте первой.

— Разумеется.

Она не спорила. Это насторожило сильнее. Внутри половицы скрипели, в пустых комнатах гулял сквозняк. Никаких похитителей, никаких голосов, никаких следов Екатерины. Только пыль, обрывки обоев и следы недавних шагов, ведущие к люку под лестницей.

— Подвал, — сказала Александра.

— Как неожиданно.

— Вы всё ещё можете уйти.

— Смешная шутка.

— Это не шутка.

Я посмотрел на неё. В полумраке старого дома её лицо казалось почти прозрачным. На секунду мне показалось, что она действительно хочет, чтобы я ушёл. Не потому, что ловушка сорвётся, а потому, что дальше будет хуже.

— Екатерина там?

— Да.

— Тогда открывайте.

Люк поднялся тяжело. Вниз вела узкая лестница. Я спустился первым, хотя понимал, насколько это глупо. Одна рука держала перила, другая была свободна. Огонь внутри шевелился, воздух слушался плохо, синий слой лежал глубоко, но настороженно. Амулет Сомова холодил кожу под манжетой. Внизу горела лампа.

Подвал оказался больше, чем должен был быть под старой дачей. Каменные стены, низкий потолок, несколько ящиков, стол с инструментами, два стула, металлический штатив с артефактом и запах лекарств. У дальней стены сидела Екатерина.

Руки связаны. На губах след крови. Платье помято, волосы выбились из причёски, но глаза ясные. Живая и ничем не одурманенная. Я даже постарался вспомнить все эффекты известных мне веществ, способных изменять сознание, но ничего не подходило. Екатерину помяли, но больше ничего.

Она увидела меня и дёрнулась.

— Миша!

Я шагнул к ней, и пол вспыхнул. Ровной серой сеткой, почти невидимой до активации. Подавляющее поле ударило снизу, воздух вокруг стал вязким, огонь в груди захлебнулся, синий слой вдавило глубже. Я успел активировать амулет Сомова, и на две секунды поле разошлось трещиной. Две секунды — мало для побега, но достаточно, чтобы я не рухнул сразу и успел ударить воздушным рывком по штативу с артефактом.

Штатив качнулся, но не упал. Из боковой тени вышли двое мужчин. Обычные на вид мужчины в тёмных куртках с револьверами в руках. И тут я понял, что больше сопротивляться не стоит. Они готовились к этому бою, и на таком малом расстоянии нашпигуют меня свинцом. И самое плохое, если они заденут Екатерину. Тогда уж выкрутиться не получится.

За мужиками появился немолодой мужчина с лекарским чемоданчиком в руках и Александра, недовольно качающая головой.

— Не надо, — сказала она. — Второй удар поле уже не пропустит.

Я стоял посреди серой сетки и чувствовал, как сила, недавно казавшаяся частью меня, стала тяжёлой и далёкой. Ни одна стихия не хотела отзываться, и сознание кольнула неприятная мысль, что ловушку готовили эксклюзивно под меня самого.

— Отпустите её, — сказал я.

— Отпустим, — ответила Александра.

— Сейчас.

— После вашего выбора.

Сестра попыталась было дёрнуться, что-то сказать, но один из стрелков тут же подошёл к ней, приставив ствол револьвера так, чтобы выстрел пробил только плечо. Ясно. Намекнули мне, что если я буду глупить, то сестру не убьют, но боль причинят капитальную.

— Выбор? — я посмотрел в глаза журналистке.

Она подошла к столу и взяла маленький металлический футляр. Движение было спокойным, почти профессиональным, но пальцы дрогнули, когда она открывала защёлку. Внутри лежал шприц с мутно-серой жидкостью, в которой плавали тонкие серебристые нити.

— Сыворотка лишения дара, — сказала она. — Экспериментальная. Нестабильная. Болезненная. Но в вашем случае у неё есть шанс сработать.

Я несколько секунд смотрел на шприц, не понимая, вернее, не желая понимать.

— Вы хотите лишить меня магии?

— Да.

— Зачем?

Александра закрыла футляр, но шприц оставила в руке.

— Потому что магия — не благословение, Михаил Алексеевич. Это власть, передающаяся через кровь, деньги, Академию, родовые союзы и закрытые кабинеты. Маги говорят о служении Империи, пока дети лежат в подвалах с номерами вместо имён. Роды говорят о чести, пока покупают эксперименты для своих наследников. Академия говорит о знании, пока создаёт таких, как вы. Лебедев — не исключение. Он следствие. Один из многих. — Она вздохнула. — Наверняка он говорил вам о том, что это для всеобщего блага, чтобы каждый имел эти силы. Но не станет ли его эксперимент инструментом контроля?

— И вы решили уничтожать магов?

— Нет. Убивать магов бессмысленно. На место одного придёт другой. Нужно уничтожить саму монополию дара. Практически. Технически. Так, чтобы магический род впервые за историю понял: его сила может исчезнуть не в легенде, не от проклятия, не от милости государя, а от укола в вену. Весьма практично.

Её голос не дрожал. В нём не было фанатичной истерики. Именно это и было страшно. Александра верила не в красивую месть, а в технологию.

— Вы из левых?

— Среди нас есть левые. Есть правые, студенты, лекари, рабочие, военные. Есть люди, чьи дети погасли в таких лабораториях. Есть дворяне, которых собственные семьи пытались усилить. Есть те, кто ненавидит Империю, и те, кто хочет спасти её от магов. Мы не едины в будущем. Мы едины в одном: магическая власть должна потерять неприкосновенность.

— Поэтому вы похитили мою сестру.

— Потому что иначе вы бы не пришли.

— Вы могли прийти ко мне.

— И что бы вы сделали? Пошли бы к Сомову. К Гладковым. К Империи. К тем самым силам, которые всегда превращают любую угрозу магическому порядку в папку с грифом и запертую дверь.

— А вы лучше?

— Нет. — Она посмотрела на Екатерину. — Мы не лучше, — повторила Александра. — Мы просто единственные, кто готов сделать грязное дело до конца. Вы, Михаил, стали символом того, что Академия может создать искусственного мага. Если такой человек останется с силой, Империя рано или поздно решит повторить опыт, только аккуратнее. Если же самый успешный результат программы потеряет дар от нашей сыворотки, это докажет обратное: магию можно не только привить. Её можно отнять.

Я рассмеялся. Сухо, зло, почти без звука.

— Вот и всё. Не спасение народа. Не справедливость. Не борьба за детей. Вам нужен опытный образец.

Александра побледнела.

— Да.

Екатерина рванулась так, что верёвки впились в руки.

— Миша, нет! Слышишь? Нет! Они убьют нас всё равно!

— Не убьют, — сказала Александра.

— Верить похитителям очень удобно, — бросил я.

— Я дала слово.

— Ваше слово стоит ровно столько же, сколько моё интервью в ресторане?

На этот раз она вздрогнула. И мне стало ясно: больно. Значит, не всё было игрой. Или она достаточно хороша, чтобы изобразить даже это. Теперь уже не важно.

Мужчина с лекарским футляром заговорил впервые:

— Поле будет держать его ещё десять минут. Решайте быстрее.

Александра кивнула и снова посмотрела на меня.

— Выбор простой. Вы соглашаетесь на сыворотку, Екатерину освобождают, вам обоим дают уйти. Или вы пытаетесь драться, поле падает, начинается бой, и первым делом умирает она.

Револьвер у плеча Екатерины сместился выше. К шее.

Всё внутри меня остановилось. Сила. Злость. Расчёт. Даже страх. Осталось только лицо Екатерины. Старшая сестра настоящего Михаила. Женщина, которая управляла рестораном, пока я лежал в коме. Которая собирала отчёты, спорила с поставщиками, ругалась из-за костюмов, смеялась над моими попытками не замечать красивых девушек, держала семью, когда я таскал в дом всё новые беды. Она не выбирала мои тайны, мои привитые силы, мои войны и чужие проекты. Она просто оказалась рядом. Отличный, чёрт возьми, рычаг воздействия. Грамотно подобрали, даже с учётом того, что я не тот Михаил, на которого они рассчитывали.

— Если я соглашусь, — сказал я медленно, — вы освободите её первой.

— Нет, — ответила Александра. — После укола.

— Тогда нет сделки.

— Михаил…

— После укола я могу потерять сознание, умереть, сойти с ума или стать бесполезным куском мяса. И тогда вы скажете, что обстоятельства изменились. Освобождаете её сейчас. Она поднимается по лестнице. Один из ваших провожает её до двери. Когда я услышу, что верхняя дверь открылась, вы колете.

Старший мужчина покачал головой.

— Рискованно.

— Для вас. Меня это сейчас мало волнует.

Александра думала несколько секунд. Потом кивнула.

— Развяжите ей ноги. Руки оставьте до выхода.

— Александра! — резко сказал лекарь.

— Делайте.

Екатерину подняли. Она сопротивлялась, пока один из мужчин не шепнул ей что-то на ухо. Я не расслышал, но она побледнела и перестала дёргаться. Перед тем как её повели к лестнице, она посмотрела на меня так, что я почти сорвался.

— Миша, не смей.

— Катя, иди.

— Не смей!

— Иди.

Голос у меня был спокойный. Даже слишком. Она поняла, что я уже решил. И именно это её сломало. Не полностью, нет. Екатерина Читалова не была женщиной, которая ломается легко. Но в глазах на мгновение появилась такая боль, что я едва не бросился к ней, забыв про поле, револьверы и сыворотку.

Сестру увели вверх, послышались быстрые шаги по лестнице, проскрипел люк, и осталась только тишина, отдалённо рассеиваемая звуком открывающейся двери.

— Теперь, — сказал я.

Александра подошла очень близко, настолько, что я мог почувствовать её тёплое дыхание у себя на шее.

— Мне жаль, — сказала она.

— Нет. Вам удобно, чтобы было жаль.

— Возможно.

— Делайте уже.

Игла вошла в вену. Сначала ничего не произошло, но потом мир разорвался.

Не болью даже. Боль была частью этого, но слишком маленькой частью. Сыворотка пошла по крови, и каждый сосуд вспыхнул холодным серебром. Огонь внутри меня взревел, воздух сорвался с места, синий слой поднялся из глубины не пламенем, а криком, которого не было слышно. Поле вокруг нас вспыхнуло, артефакт на штативе затрещал, кто-то закричал, но всё это стало далёким.

Меня бросило в память. Сначала — моя прошлая жизнь. Кабинет, стеклянные стены, совещания, контракты, лица сотрудников, запах кофе, ночные звонки, боль в груди, огонь, дым, смерть. Потом — жизнь Михаила. Детская рука в руке отца, летний берег Москвы-реки, Екатерина смеётся на веранде, мать кашляет в спальне, белый потолок незнакомого кабинета, холодная пластина на груди, голос Лебедева моложе и мягче, чужие руки, слова «ещё немного», плач ребёнка за стеной. Потом — снова я. Больница, которой не было. Переход, которого не должно было быть. Первое пробуждение в этом мире. Газеты. Ресторан. Пётр Звёздин с топориками. Екатерина над отчётами. Вера и Мария за столом. Наталья на турнире. Александра в ресторане. Синий огонь под землёй. Капсула: «удачный исход».

Всё наложилось, ударив единым молотом. Я упал на колени, потом на бок. Пламя вырвалось из рук красным, затем синим, затем стало белым и исчезло. Воздух рванул по подвалу, разбил лампу, перевернул стол, швырнул кого-то в стену. Артефакт подавления лопнул, осыпав пол серыми осколками. Последнее, что я увидел перед темнотой, — Александра, стоящая надо мной с артефактом в руке.

Я успел заметить, что это был камень диагностики, но тот не светился. Вообще. Просто ровный, пустой минерал, без единого следа жизни.

Я очнулся от воды на лице. Подвал был почти тёмным. Горела только одна аварийная лампа у лестницы. Голова раскалывалась. Тело казалось пустым, выжатым, чужим. Несколько секунд я не понимал, жив ли. Потом вдохнул и понял, что жив, потому что мёртвым, наверное, не бывает так плохо.

Рядом стояла Александра в одиночку.

— Екатерина? — прохрипел я.

— Жива. Наверху. Её уже отпустили. К дому приближаются люди, возможно, ваши.

— Вы…

Я попытался поднять руку, сконцентрировать силы на кончиках пальцев. Огонь не пришёл, не появилось даже жалкой искорки. Я попробовал воздух, но нет — ничего.

Александра показала артефакт. Камень оставался тёмным.

— Дара нет, — сказала она. — Ни огня. Ни воздуха. Ни других ваших сил.

Я смотрел на неё и не мог сразу понять, что чувствую.

Ужас, облегчение, потерю, свободу, ненависть. Наверняка всё и сразу.

— Что вы сделали?

— То, что обещала.

— Вы хоть понимаете, что…

— Понимаю.

— Нет, — сказал я, пытаясь сесть. — Вы не понимаете.

Она опустилась рядом на корточки. В лице не было победы. И это почему-то бесило сильнее, чем если бы она торжествовала.

— Михаил Алексеевич, скоро сюда войдут ваши люди. Если я останусь, меня схватят. Если попытаетесь удержать меня сейчас, не сможете. Сил у вас нет.

— Я найду вас.

— Возможно.

Девушка улыбнулась мне белыми как жемчуг зубами, после чего развернулась и ушла.

Я остался на полу старого подвала, в теле, которое больше не горело, не слышало воздух и не хранило в глубине мёртвый синий свет. Где-то наверху хлопнула дверь, раздался крик Носова, потом голос Екатерины, сорванный и живой. Шаги приближались, люди бежали вниз, но я всё ещё смотрел на свою ладонь.

Обычную ладонь. Без огня. Без ветра. Без дара.