Два часа оказались ложью. Меня стабилизировали почти три часа. Сначала лекари пытались уговорить меня остаться в палате. Потом Распутин, не тратя лишних слов, сказал им, что если меня оставить лежать, я всё равно встану. Меня восстанавливали артефактами, а Распутин старательно заливал в меня множество таблеток, микстур, настоек, приговаривая, что это изготовлено им лично и поднимет хоть из мёртвых.

— Если начнёт трясти, не геройствуй, — сказал он.

— Я и так лежу на грани героической бесполезности.

— Хорошо. Самокритика осталась. Значит, голова ещё твоя.

— Утешаете?

— Проверяю.

Сомов пришёл уже в дорожном пальто, с кобурой под рукой, рунической перчаткой на левой кисти и каким-то артефактом прямо на груди. За ним стояли трое магов Тайной полиции: высокий сухой водник с серебряными глазами, низкая женщина-земляница с коротко стриженными тёмными волосами и человек в защитных очках, от которого веяло холодной ментальной тишиной. Ещё двое были стрелками с карабинами, к стволам которых крепились кристаллические насадки. Курков выделил двух офицеров и небольшой внешний кордон, но внутрь идти не стал.

— Не моя нора, — сказал генерал. — Солдат в чужую магическую дыру без карты не ведут. Но если оттуда полезет что-то наружу — встретим.

Всеволод хотел идти с нами. Толстой отказал. Великий князь принял это плохо.

— Вы только что признали, что Академия вела незаконные работы в собственных подвалах, и теперь предлагаете мне постоять наверху?

— Я предлагаю вам остаться живым представителем императорской фамилии, — сухо ответил ректор. — Если внизу действительно есть старые лаборатории, то ваше наличие группу нисколько не усилит. Людям придётся отвлекаться на сохранение вашей жизни, а в случае смерти… это будет государственная катастрофа.

Спуск начинался за нижним контурным блоком. Там, где меня фиксировали в кресле, теперь работали люди Сомова. Они опечатывали стойки, снимали показатели, забирали журналы, фотографировали руны, спорили с побледневшими диагностами и следили, чтобы никто внезапно не вспомнил о секретном распоряжении, позволяющем сжечь материалы ради безопасности Империи. Распутин, изменившийся только снятием пиджака, остановился у уже знакомой таблички, подле которой меня поймали во время попытки побега.

— Твоё.

— Я уже догадался.

Я хотел уточнить, но он уже отвернулся к стене. Сомов подал знак. Женщина-земляница приложила ладони к каменной кладке рядом с табличкой и закрыла глаза. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под её пальцами выступили тонкие тёмные линии. Не руны даже — швы. Камень был не цельным. Перед нами стояла скрытая дверь, замаскированная так хорошо, что современный академический план показывал на её месте глухую стену.

— Старое заклинание. Уже утратило силу, — сказала она.

— Если хотите опустить на нас полкорпуса.

Распутин хмыкнул:

— Не ломать. Уговаривать.

Он достал из-за пазухи маленький нож с костяной рукоятью, провёл лезвием по большому пальцу и приложил каплю крови к шву. Камень вздрогнул, и шов расширился, каменная плита отступила внутрь на несколько вершков и ушла в сторону, открывая проход вниз.

Из темноты дохнуло холодом. Я почувствовал, как под рёбрами шевельнулся отклик. Распутин сразу положил ладонь мне на плечо.

— Тихо.

— Это не я.

— Вот поэтому и тихо.

Мы пошли вниз. Первые ступени были обычными: старый камень, пыль, ржавые крепления для ламп, следы воды на стенах. Потом появились руны, глубоко врезанные в камень. Их не красили и не обновляли, но часть всё ещё жила. Слабо, тускло, как угли под пеплом.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее становилось ощущение, что Академия над нами — лишь крышка, а настоящая история лежит здесь. Двигались медленно. Каждый шаг проверяли. Каждую стену слушали. Воздух казался неподвижным, но иногда из боковых щелей тянуло так, словно в глубине работали огромные лёгкие.

— Здесь должны были ходить люди, — сказал я тихо.

— Ходили, — ответил Сомов.

— Недавно?

Он присел, поднял с пола тонкий обрывок ткани:

— Не вчера. Но и не сто лет назад.

Первый коридор вывел нас в круглый зал. Когда-то здесь стояло оборудование. Теперь большая часть была снята или разрушена. На полу остались следы креплений, в стенах — гнёзда под кристаллы, на потолке — почерневшие контурные дуги. Вдоль стен тянулись старые металлические рельсы, по которым, вероятно, двигали стойки с приборами или носилки. В центре круга виднелась выжженная отметина, слишком правильная, чтобы быть случайным пожаром.

Я подошёл ближе, хотя всё внутри сопротивлялось. Синий отклик в груди стал сильнее. В голове мелькнуло: белый потолок, чужие руки, запах спирта, детский плач где-то сбоку. Я покачнулся, но Распутин поддержал, подхватив меня под руки.

Сомов уже двигался дальше. За круглым залом было три прохода. Один обвален. Второй вёл к старым складским комнатам. Третий — вниз, к широкому коридору с дверями по обе стороны. На каждой двери висела металлическая табличка с номером. Некоторые сорваны. Некоторые залиты воском. На одной оставалась надпись: «Наблюдение. Малые контуры».

Сомов открыл первую дверь. Внутри стояли детские кровати. Маленькие, железные. С узкими матрасами, истлевшими почти до пыли. Пять у левой стены, четыре у правой. Рядом — шкафчик с ржавыми медицинскими инструментами, пустые флаконы, коробки из-под бинтов, старые игрушки. На полу лежал деревянный конь с отломанной ногой. У изголовий кроватей — таблички, почти все выцветшие.

Я вошёл внутрь комнаты и медленно подошёл к шкафу, на полках которого были видны книги с истлевшими корешками. Схватил одну из них и развернул страницы, вглядываясь в написанное.

'Объект 7. Вёдрин Павел Ларионович. Возраст: 6. Родовой отклик слабый. Проводимость нестабильна. Смерть.

Объект 8. Куцина Тамара Георгиевна. Возраст: 5. Отказ дыхательного аппарата после второй прививки. Смерть.

Объект 10. Сомов Антон Кузьмич. Возраст 9. Неконтролируемое кровоизлияние ночью. Смерть.'

— Академия знала?

Никто не ответил. Менталист у двери вдруг поднял руку.

— Дальше движение.

— Живое? — Сомов мгновенно развернулся.

— Нет.

Из коридора донёсся скрежет. В дверном проёме появилась тень голема. Этот был старше, грубее, ниже ростом, с тяжёлыми плечами и длинными руками, окованными металлом. Каменно-латунные корпуса, кристаллические глаза, трещины на груди, старые боевые руны, частично переписанные под охранный режим. За первым двигались ещё трое. За ними — больше.

— Назад, — сказал Сомов. — В зал.

Но было поздно. Со стороны круглого зала тоже раздался скрежет. Они, будто повинуясь какой-то старой технике, просто брали нас в клещи, явно готовясь сдавить с двух сторон.

— Старый охранный протокол, — сказала земляница. — Проснулся на вскрытие дверей.

— Сколько? — спросил Сомов.

Менталист побледнел:

— Много.

Первый голем бросился вперёд без предупреждения. Стрелок выстрелил почти в упор. Кристаллический заряд ударил в грудь голема, выбил кусок камня, но не остановил. Тварь ударила длинной рукой по дверной раме, камень треснул, осколки посыпались на пол. Водник бросил вперёд плотную струю, сбивая голема в сторону, земляница подняла из пола каменный гребень, зажав его ноги.

Второй перепрыгнул через первого. Сомов ударил ментально. Это выглядело странно: никакого пламени, молнии, воды. Просто кристаллический глаз голема вспыхнул и погас, а сам механизм на миг застыл. Стрелок тут же всадил заряд в глаз. Голова разлетелась осколками.

— К центру! — крикнул Сомов. — Не растягиваться!

Мы отступали к круглому залу, отбиваясь на ходу. Големы шли волной, давили массой, закрывая друг друга корпусами и сразу заменяли погибших, заваливая сплошной волной. Они были старыми, полуразрушенными, но оставались опасными. Их кристаллические глаза горели тусклым жёлтым светом, и каждый раз, когда такой взгляд проходил по мне, синий отклик в груди отвечал болезненным рывком. Они реагировали на меня.

— Они идут к Читалову! — крикнула земляница.

— Разумеется, — выдохнул я. — Сегодня всё идёт ко мне.

Голем ударил по полу. Камень треснул, стрелок упал, карабин отлетел в сторону. Второй механизм замахнулся, и если бы водник не успел сбить удар паровым толчком, человека размазало бы по стене. Сомов с менталистом работали по глазам и управляющим кристаллам, но старые големы были защищены от прямого подавления. Они теряли ориентацию на секунду, потом снова шли как заведённые.

Я шагнул вперёд. Сомов обернулся с лицом, искажённым злостью и страшным напряжением.

— Читалов, назад!

Я уже поднял руку.

Огонь хотел выйти первым. Красный, злой, обычный. Я задавил его. Воздух рванулся следом — тоже нет. Синий отклик шевельнулся глубже. Вот он. Связь. Проводимость между тем, что должно быть раздельным.

Я позволил ему подняться до ладони, не выпуская наружу, а просто показывая, куда ему нужно действовать.

Големы остановились. Не все. Два продолжали двигаться и тут же получили удары от людей Сомова. Но основная волна дрогнула. Жёлтые глаза мигнули. Старые руны на их грудях вспыхнули синим.

Меня едва не вырвало. Вместе с этим звуком пришли обрывки чужих протоколов: коридор, детские шаги, плач, рука взрослого, холодная пластина на груди, голос, говорящий «не бойся», хотя бояться уже поздно. Я почти потерял равновесие, но удержался.

— Остановиться, — сказал я.

Големы не слушали русского языка. Они слушали не слова. Я вложил в команду синий отклик, огонь как подпись крови, воздух как проводник.

— Остановиться.

На этот раз остановились все, кроме одного. Самый крупный, с трещиной через весь корпус, вдруг вспыхнул красным. Видимо, в нём сработал другой протокол. Уничтожение при нарушении удержания. Он бросился ко мне, ломая каменный гребень, пробивая остатки водяного щита. Сомов крикнул. Стрелок выстрелил, но заряд скользнул по плечу голема. Распутин попытался шагнуть вперёд, но я опередил его.

Синее пламя сорвалось с руки тонким лезвием. Оно просто прошло сквозь грудь голема, как раскалённая нить через подтаявший воск. На мгновение в комнате стало холодно до пара изо рта, но тут же температура пришла в норму, а корпус голема разошёлся прямо по линии удара грудой обломков.

Я сам смотрел на свою ладонь. Синее пламя ещё лизало пальцы. Тонкое. Спокойное. Послушное. И тем становящееся только страшнее.

Сомов первым пришёл в себя.

— Читалов, вы можете удержать остальных?

— Пока да.

— Тогда держите. Остальные — быстро обыск помещений. Документы, носители, журналы, артефакты. Всё под печать. Стрелки — прикрывать. Никто не трогает големов без команды.

Мы пошли дальше уже под взглядами остановленных механизмов, которые сложно было назвать приятными. Они стояли вдоль стен, неподвижные, треснувшие, старые, в разных позах, отчего приходилось активно двигаться, чтобы протиснуться дальше. Их кристаллические глаза горели слабым жёлто-синим светом и поворачивались за мной, когда я проходил мимо. Не атаковали. Не пропускали других слишком далеко от меня. Система, которая должна была удерживать, вдруг решила сопровождать.

Или просто ждала нового приказа. За коридором с детскими кроватями шли лаборатории. Каменные залы со столами, металлическими стойками, сломанными контурными рамами, ваннами для алхимических растворов, шкафами с флаконами, стеклянными цилиндрами, в которых когда-то что-то хранилось. На стенах висели схемы человеческого тела, не анатомические даже, а контурные: линии родового огня, водяные узлы, воздушные проводники, земляные стабилизаторы, душевые кольца.

Распутин ходил между столами и становился всё мрачнее. Иногда он прикасался к предметам, иногда просто смотрел. Один раз остановился у стены, на которой были вырезаны десятки тонких отметин — детских ростовых линий, как в доме, где родители отмечают, как растёт ребёнок. Только здесь рядом с линиями стояли номера объектов.

— Двадцать лет, — сказал Сомов у шкафа с документами.

— Что?

Он держал журнал в руках:

— Первые записи — двадцать лет назад. Последние регулярные — около шести лет назад. Потом пауза, отдельные отметки, сокращённый до нуля персонал, перенос материалов в верхние архивы.

— Шесть лет, — повторил я.

Почти перед смертью матери Михаила. Перед финансовым обвалом? Перед запросом отца? Всё смешивалось.

Мы нашли комнату слепков за следующей дверью. И вот там даже Сомов перестал отдавать приказы сразу. Полки от пола до потолка. На них — стеклянные капсулы, каждая размером с кулак или чуть больше. Внутри мерцали слабые мутные огни. Некоторые погасли совсем. Некоторые дрожали серым. На каждой капсуле — номер, дата, знак стихии и короткая пометка.

— Что это? — спросил я, хотя уже знал, что ответ мне не понравится.

— Слепки душ, — коротко ответил Распутин.

Менталист Тайной полиции отступил к двери и перекрестился:

— Это запрещено.

— Многое здесь запрещено, — сказал Сомов.

— Нет, вы не понимаете. Это не просто незаконно. Это… это нельзя даже хранить. Слепок души делают только в редких лекарских случаях, на минуты, для возвращения при разрыве. А здесь…

— Здесь архив, — сказал Распутин. — Они снимали отпечатки до и после вмешательства.

— Где мой? — спросил я, удивляясь тому, насколько внешне остаюсь спокойным.

— Не надо, Михаил, — он выдохнул. — Тебе это не нужно.

— Где?

Сомов уже искал. Он двигался вдоль полок быстро, но аккуратно. Потом остановился у дальнего шкафа. Там капсулы были новее, чище, часть ячеек пустовала. На нижней полке стояла небольшая металлическая коробка с печатью, почти стёртой, но знакомой.

«М. А. Ч.»

Сомов не открыл её сразу. Посмотрел на меня.

— Продолжать?

— Да.

Крышка подалась тяжело, но внутри оказалось три капсулы. Каждая из них датировалась возрастом от четырёх до восьми лет. Каждые два года в меня укладывали всё новые силы и стихии, при том с повсеместными удачными исходами.

Меня затрясло. Не от слабости даже, а от клокочущей внутри ярости, от которой на ладонях выступил синий огонь. Остановленные големы в коридоре разом повернули головы.

— Михаил, — сказал Распутин.

Я не сразу понял, что он впервые назвал меня без отчества.

— Они были детьми.

— Да.

— Я был ребёнком.

— Да.

— Мой отец знал?

Я сжал зубы и заставил пламя уйти. Получилось не сразу. Синий огонь не хотел гаснуть. Он хотел резать, жечь, вычищать, превращать всё вокруг в мёртвый свет. И, что страшнее, я почти хотел того же. Почти.

Эта попытка остановить силы внутри себя вытянула из меня все остатки сил, отчего я встал у стены и просто сполз по ней, усевшись на половицы.

— Заберите всё, — сказал я.

Сомов кивнул своим людям:

— Все документы, все капсулы, все журналы, все схемы. Каждая бирка под опись. Комната опечатывается. Никто из академистов сюда не входит без моего разрешения и подписи ректора.

— И моей, — добавил Распутин.

Сомов посмотрел на него:

— И вашей.

Дальше нашли главный список.

Он лежал в железном сейфе за стеновой панелью в кабинете, который, судя по остаткам мебели, принадлежал руководителю лаборатории. Сейф открыла земляница, просто сняв кусок стены вместе с креплениями. Внутри были папки, финансовые ведомости, письма без подписей, схемы переводов и толстый журнал в кожаном переплёте. На первой странице стояло:

«Программа искусственной проводимости. Дети с родовым откликом малой и средней силы. Цель: формирование многослойного дара, стабилизация душевного контура, возможность управляемой активации».

Ниже был список длиною в два десятка лет. Далеко не все имена были зашифрованы номерами. Некоторые, как у ранее обнаруженных детей, были с полноценными ФИО. Мелкие дворяне. Побочные ветви. Купеческие дети с проявившимся даром. Сироты из магических линий. Несколько родов, которые теперь считались угасшими или почти угасшими.

Я листал, не чувствуя пальцев. Потом увидел своё.

«Михаил Алексеевич Читалов. Род: Читаловы. Огонь слабый. Допуск получен через С. Н. Е. Финансовое согласование: завершено. Наблюдение: Л. А. В. Этап 1 — принят. Этап 2 — принят. Этап 3 — принят. Удачный исход. Дальнейшая активация отложена до внешнего толчка».

Я захлопнул журнал и просто сунул его в руки оказавшемуся рядом Распутину, а затем мы просто пошли наверх. Предстояло ещё очистить этажи под Академией, выбить оттуда големов, продолжавших быть слишком опасными, но это была уже точно не наша задача. Мы добыли нужную информацию, доказательства страшных экспериментов, которые могли легко запустить разбирательство таких масштабов, каких столица не видела уже давно.

У выхода из скрытого прохода нас встретил Толстой. Он посмотрел на наши лица и ничего не спросил сразу. Потом увидел детские браслеты в руках одного из полицейских. Старик закрыл глаза от стыда.

— Сколько? — спросил он.

Сомов ответил:

— За двадцать лет — десятки. Возможно, больше. Часть документов уничтожена или вывезена. Но достаточно, чтобы начать дело о преступлении против родов, Империи и человеческой природы.

Ректор будто постарел ещё на десять лет. Я смотрел на него и вдруг понял: он мог не знать всего. Мог не знать масштаба. Мог не давать приказов. Но Академия знала.

Наверху нас ждал Всеволод. Он стоял в коридоре, а рядом с ним Курков, Гладков, Наталья и несколько чиновников. По лицу великого князя было видно: он уже готовился услышать плохое. Но уж точно не такое.

Сомов положил журнал на стол.

— Ваше высочество, это уже не дело Академии.

Всеволод взял журнал, открыл первую страницу с каменным лицом, прочитал, перевернул, раз за разом повторяя процесс. И чем дольше великий князь листал, тем больше изменялось его лицо, наполняясь холодными эмоциями.

— Дети, — сказал он.

— Да.

— Двадцать лет.

— Да.

— Лебедев?

— Указан в наблюдении по Читалову. Вероятно, не один.

— Найти.

— Уже начали, — Сомов кивнул.

— Нет, Виктор Андреевич. Вы не поняли. Не вызвать, не допросить, не установить местонахождение. Найти. Живым, если получится. Мёртвым, если вынудит. Но найти. Сколько бы на это ни понадобилось сил, сколько бы труда или ресурсов. Найти!