Меня перенесли в палату в лекарском крыле Академии, которая выглядела почти что прилично. Уж не знаю, отчего и здесь определённо экономили на медицине, вполне возможно, что это почти что генетическая болезнь, которая не исчезает даже в иной вселенной.

Рядом сидел Распутин. После осмотра он не ушёл, продолжая сопровождать меня и сейчас. Просто сел у кровати, налил себе крепкого чая из жестяного походного стакана и теперь смотрел на меня так, будто ждал, когда я перестану делать вид, что всё понимаю.

Я не понимал ничего. Точнее, понимал слишком много отдельных кусков, и они как-то отказывались складываться в картину, которую можно было выдержать без желания разбить ближайшую стену.

— Спрашивай, — сказал Распутин.

Я повернул голову. Шея отозвалась болью.

— Что именно со мной сделали?

— Хороший вопрос. Жаль, что точного ответа у меня пока нет.

— Тогда плохое начало разговора.

— Зато честное. Тебе ведь тут уже наговорили достаточно удобной лжи, чтобы на год вперёд хватило.

Он подался вперёд, поставил стакан на столик и взял моё запястье. На этот раз без давления, почти по-врачебному, но я всё равно почувствовал, как под кожей дрогнул огонь. Распутин поморщился не от боли, а от того, что услышал в контуре что-то неприятное.

— Если говорить просто, Михаил Алексеевич, твой дар не похож на обычный родовой. Родовой огонь у тебя есть. Это от Читаловых. Он настоящий, живой, хотя и не слишком чистый после всего, что на него навесили. Воздух — другое дело. Воздушный слой совершенно не похож на наследственный, он совершенно точно пришит грубыми нитками, но достаточно давно, чтобы перестать так явно выделяться. — Он отпустил мою руку. — Но больше меня удивляет душевный разрыв. Такое в очень редких случаях может проявиться в условиях ложной смерти, но обычно подобное заявляют либо шарлатаны, либо покойники. У тебя случай особенный, друг мой.

Я молчал. В груди стало тесно. Слишком близко.

Он подошёл к главному слишком близко. К тому, что я был не Михаилом Читаловым в полном смысле. Не тем Михаилом, которого знали сёстры, отец, Носов и все документы. Я жил в его теле, носил его фамилию, защищал его семью, но душа внутри была другой. И если Распутин это увидит…

— Вы хотите сказать, что я умер? — спросил я осторожно.

— Кто-то в тебе умер. Кто-то пришёл. Кто-то удержался. Не проси меня сейчас разделить это по именам, я не палач. Но тело Читалова было подготовлено к тому, чтобы выдерживать экстремальные для человека нагрузки. И оно их выдержало.

— Подготовлено кем?

— Вот это вопрос на миллион чужих смертей.

Он встал, прошёл к окну, посмотрел на двор Академии. Снаружи ходили люди. Слишком много людей. После прихода делегации и Распутина Академия потеряла привычную тишину. В коридорах слышались шаги, голоса, приказы, скрип носилок, металлический звон защитных футляров. Тайная полиция уже работала.

— Тело усилено, — сказал Распутин, не оборачиваясь. — Не грубо, это. Сама техника как-то отдалённо напоминает то, как готовят боевых магов перед отправкой на фронт. Но только лишь отдалённо. В твоём случае подготовка прошла значительно глубже. Кости держат больше, чем должны. Связки, мышцы, сосуды — всё с запасом. Регенерация выше обычной. Ты после таких перегрузок должен был лежать месяцами или умереть раза три. А ты ходишь, дерёшься, бегаешь, взрываешь чужие фабрики и споришь с профессорами.

— Вы меня обвиняете?

— А я предпочёл бы, чтобы молодые дворяне не были похожи на незаконные лаборатории в красивом костюме из лучших дворов нашей державы.

— Значит, меня не только магией нашпиговали.

— Не только. Твой организм переделывали под нагрузку. Медленно, вероятно, с детства. Иначе взрослое тело не выдержало бы прививки.

— Я был ребёнком.

— Именно. — Распутин поднял указательный палец к потолку.

Одного этого слова хватило, чтобы внутри что-то треснуло. Я не помнил детство настоящего Михаила ясно. Только обрывки: дом, отец, голоса сестёр, болезнь матери, ресторан, смутные лица, какие-то кабинеты, запах лекарств или духов, может быть, чужая память, может быть, мои фантазии. Но теперь каждый обрывок стал подозрительным. Где я был? Кто приходил? Что делал отец? Знал ли он? Согласился? Был вынужден? Продал? Спасал? Не понимал? И Алексей Петрович уже не мог ответить.

— Взрыв в ресторане, — сказал я. — Тот, где погиб отец. Он мог… активировать это?

— Конечно. — Распутин улыбнулся. — В таких конструкциях часто есть спящие слои. Тело носит их годами, но они не раскрываются, пока не случится толчок. Сильная боль, близость смерти, огонь, шок. Да что угодно, выбивающееся из привычного уклада жизни.

— То есть меня не просто пытались убить.

— Возможно, нет.

Я открыл глаза:

— Что значит «возможно»?

— Возможно, взрыв должен был убить твоего отца и тебя. Возможно, только отца. Возможно, тебя хотели не убить, а разбудить. Возможно, кто-то рассчитывал на любой исход и был готов использовать то, что получится. Не делай из неизвестного удобную истину.

— Лебедев знал.

— Да.

— Насколько?

— Больше, чем говорил. Меньше, чем хотел бы знать. Такой тип людей особенно опасен: у них есть куски правды, и они готовы ломать живых людей, чтобы достроить остальное.

— Его нужно арестовать.

— Нужно.

— Сейчас.

— Сейчас его ищут.

Я резко попытался сесть, но тело тут же напомнило, что подвиги временно не принимает.

— Ищут?

— Тебя подняли из нижнего блока, делегация вошла в Академию, Толстой начал трясти Совет, Сомов забрал журналы. После этого профессор Лебедев внезапно перестал находиться там, где должен был находиться. Удивительно, правда?

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Сомов, а вместе с ним Толстой, Всеволод и Курков.

— Михаил Алексеевич, — сказал Толстой. — Как вы себя чувствуете?

— Хуже, чем хотелось бы. Лучше, чем планировали некоторые ваши сотрудники.

Ректор принял удар.

— Справедливо.

Всеволод подошёл к кровати.

— Читалов, вы способны говорить по делу?

— Да, ваше высочество.

— Отлично. Потому что сейчас вся Академия будет говорить по делу, впервые за последние сутки.

Толстой опустился на стул у стены. Это выглядело не как слабость, а как необходимость: старик слишком долго держался на одной воле.

— Экстренный Совет собран, — сказал он. — Но прежде чем он начнёт что-либо решать, я должен сказать вам лично. Как ректор Академии, я признаю: в отношении вас были совершены действия, вышедшие за пределы решения Совета.

— Нарушениями? — переспросил я.

Слово прозвучало почти смешно, отчего я неожиданно для самого себя растянулся в улыбке.

— Это называется нарушениями?

— Преступлением, — подхватил мой вопрос Сомов. — Мои люди временно принимают контроль над Академией. С согласия ректора и в присутствии представителя императорской фамилии. — Он глянул на Всеволода, который быстро кивнул. — Полномочия Совета Академии как управляющего органа временно приостанавливаются.

Даже Распутин удивлённо поднял брови.

— Вы распускаете Совет?

— Временно отстраняю от управления до окончания расследования. Академия не может сама себя проверять там, где её же профессора и ведомственные связи могли участвовать в сокрытии старого преступления. Учебные кафедры продолжат работу под административным управлением ректората, но решения по делу Читалова, нижнего блока и связанным архивам переходят под совместный контроль ректора, Тайной полиции и представителя Императорского дома.

— Вы понимаете, что вас за это возненавидят?

Толстой впервые за разговор едва заметно улыбнулся.

— Михаил Алексеевич, в моём возрасте это уже почти форма признания заслуг.

Всеволод резко повернулся к Сомову.

— Лебедев?

— Вызов направлен. В кабинете его нет. В личных комнатах нет. В маготехническом корпусе нет. Два ассистента отсутствуют. Трое студентов старших курсов, связанных с его исследовательской группой, тоже не найдены. Один служебный проход открыт без записи в журнале.

— Значит, бежит.

— Или уже бежал.

Я сел, несмотря на боль. На этот раз удержался.

— Арестуйте его.

— Именно это мы пытаемся сделать, — сказал Сомов.

— Не пытайтесь. Делайте. Он связан с моим отцом. С Сухопарским. С тем, что сделали со мной. Кривцов убит после того, как я вышел на его след. Лебедев знал, что я копаю. Он спровоцировал мой выброс, чтобы получить повод запереть меня. Если он уйдёт, он заберёт с собой ответы.

— Мы это понимаем.

— Нет. Если бы понимали, вокруг его кабинета уже стояли бы не служащие с журналами, а люди с подавителями и приказом стрелять по ногам.

Сомов вышел, не дожидаясь окончания разговора. Через несколько секунд в коридоре раздались слишком быстрые шаги, а за ними — и звон тревожного колокола. Сначала последовал один удар, потом второй, а за ними загудела и вся Академия разумом. Это была тяжёлая тревога. По коридору побежали люди.

— Что происходит? — спросил я.

Ответ последовал далеко не сразу. Перед ним вспыхнул красный отблеск вместе с ударом, глухим и мощным, от которого дрогнула вся Академия. Курков выругался и бросился в коридор быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста. Всеволод следом. Толстой поднялся медленно, но лицо его стало каменным.

Меня, разумеется, попытались оставить в палате. И, разумеется, я не послушался. Встать удалось только со второй попытки. Ноги дрожали, грудь болела, но злость держала лучше любого лекарского контура. Распутин посмотрел на меня, как на идиота, но не остановил. Только сунул в руку флакон с горькой настойкой.

— Пей.

— Что это?

— Чтобы не упал в коридоре и не испортил людям драму. — Распутин театрально вздохнул. — Такой мы сюжет для хорошего романа упускаем.

Я выпил.

Настойка обожгла горло, ударила в желудок и почти сразу дала странную ясность. Боль не исчезла, но стала дальше, словно её отодвинули за тонкую стеклянную стену. Тело всё ещё было разбитым. Зато оно снова слушалось.

Мы вышли в коридор.

Академия кипела. Студентов загоняли в корпуса. Служащие тащили защитные стойки. Тайная полиция бежала к центральным воротам. Боевые преподаватели поднимали щиты. Големы, обычно медленные и величественные, двигались тяжёлыми шагами, от которых дрожал пол. По стенам одна за другой вспыхивали линии внутреннего купола. На лестнице нас догнал Сомов.

— Лебедев идёт к южным воротам. С ним семь человек. Двое профессоров, трое старшекурсников, один маготехник, один неизвестный. Применили подавляющие артефакты, вывели из строя два внутренних поста, ранили дежурного.

— Убили? — спросил Толстой.

— Пока неизвестно.

Мы выбежали на галерею над главным двором и увидели прорыв. Лебедев шёл быстро и уверенно, окружённый группой магов, накрывающей группу защитными щитами. Один из профессоров рядом с ним бросал короткие молнии в защитные узлы. Маготехник тащил на спине странный аппарат с тремя кристаллами, который гасил академические ловушки за несколько секунд до того, как группа наступала на них. От одного этого артефакта шла такая сила, что она волнами добивала до нашей точки зрения.

Один из подавителей у ворот вспыхнул изнутри и лопнул белым светом. Один из «чекистов» отлетел назад. Второй попытался удержать защитную линию, но профессор-молниевик ударил по каменной плите перед ним, и разряд прошёл через пол. Люди дрогнули. Один из менталистов попытался ударить прямо по мозгам. И от давления заклинания у меня заложило уши.

Лебедев повернул голову. И просто посмотрел. Менталист упал на одно колено, схватившись за лицо обеими руками. Из его ушей и глаз ручьями потекла кровь, крупными каплями падая на землю под ногами.

— Проклятье, — выдохнул Сомов рядом со мной.

— Он сильнее вас? — спросил я.

— Сейчас — да.

— А вообще?

Сомов ничего не ответил, а князь же едва не кипел, до побеления пальцев сжимая перила.

— Взять живым! — крикнул он вниз. — Живым, чёрт вас побери!

Лебедев услышал и поднял глаза.

Наши взгляды встретились через двор. Он выглядел почти как всегда. Спокойный, собранный, немного усталый профессор, которому надоело объяснять очевидное детям. Только на этот раз в его лице не было ни маски заботы, ни иронии наставника. Было что-то другое. Не сожаление и не страх. Решимость человека, который слишком долго готовил путь и теперь готов сжечь мосты, если по ним уже идут преследователи.

Он сделал лёгкий поклон. Мне. Не Всеволоду. Не Толстому. Не Сомову. Именно мне.

Огнев, появившийся внизу у боковой колоннады, ударил первым по-настоящему. Огненная дуга прошла через двор, ударила во внешний щит Лебедева и сорвала верхний слой защиты. Один из старшекурсников рядом с профессором вскрикнул, рукав его вспыхнул. Но Лебедев даже не обернулся. Второй профессор из его группы выставил земляной вал, маготехник снова ударил по рунам ворот, а молниевик резанул по голему, который пытался перекрыть проход.

Голем остановился на полушаге. Его кристаллический глаз потемнел. Потом голова треснула и осыпалась вниз каменной крошкой.

Я сжал пальцы. Огонь внутри поднялся, но сразу упёрся в боль и слабость. Синий слой молчал глубоко, недовольно, как зверь под водой. Воздух дрогнул вокруг ладоней, но Распутин положил руку мне на плечо.

— Не сейчас.

— Он уйдёт.

— Если полезешь сейчас, умрёшь или дашь ему то, что он хочет.

— Что?

— Новый выброс. На глазах у всех.

Я заставил себя стоять. Это оказалось почти тяжелее, чем бежать по казематам.

Внизу Тайная полиция дала залп не по людям, а по земле перед воротами. Кристаллические заряды развернули сеть подавления. На миг щит Лебедева просел. Один из старшекурсников упал. Другой попытался поднять его, но Лебедев даже не остановился. Молниевик схватил раненого за ворот и потащил за собой, а профессор рядом бросил широкий воздушный удар, разбросав полицейских у центральной линии.

Южные ворота распахнулись не полностью. Их вырвало. Одна створка повисла на нижнем креплении, вторая пошла наружу, скрежеща по камню. За воротами уже стояла машина без гербов и два мотоцикла. Значит, побег готовили заранее.

Лебедев шагнул за пределы Академии. В этот момент Сомов рванул вниз. Кто-то из его бойцов успел вовремя подцепить его, подставив воздушную подушку под ногами. Курков уже отдавал приказы своим людям. Всеволод кричал что-то о перекрытии улиц. Толстой стоял неподвижно, глядя на вырванные ворота так, словно видел не побег профессора, а провал всей своей жизни.

Я сделал шаг к лестнице. Распутин удержал, положив ладонь мне на плечо и сжав ровно настолько, чтобы остановить мой порыв без большого труда.

— Не догонишь.

— Я должен.

— Сейчас ты должен остаться живым.

— Он знает всё.

— Возможно. Но если он действительно знает столько, как ты предполагаешь, то обязательно вернётся, ведь для него ты чуть больше, чем простой ученик. — Распутин вздохнул почти картинно. — Представляешь, сколько у него было студентов, кроме тебя? Он воспитал множество достойных магов, но ты один сумел выделиться среди этой кучи. Вокруг тебя творится история. Ты бы лучше записывал, потом откроешь книжную фабрику, будешь романы выпускать.

— Да есть у меня одна история. — Я ухмыльнулся, смотря на то, как Лебедев скрывается за воротами Академии. — Про тобольского старца, что очаровал императрицу, якобы лечил её больного сына, но сам ходил по кабакам и блудил, настраивая против самого себя всю столичную общественность. А история его закончилась тяжёлым отравлением его любимым пирожным с вином, расстреляли, а затем и вовсе в невскую прорубь скинули.

— Вы это о чём? — заинтересованно спросил меня Распутин, стараясь заглянуть в глаза.

— Да так, о своём…

Лебедев сел в машину. Перед тем как дверца закрылась, он снова посмотрел на Академию. На меня. И от того взгляда сразу стало ясно, что этот точно уходит не навсегда.

Мотоциклы ушли следом. Профессор-молниевик бросил за собой последний разряд, ударив в мостовую у ворот. Камень взорвался крошкой, поднялась пыль, и когда она осела, Лебедева уже не было видно.

Во дворе остались раненые, оплавленные руны, треснувший голем, вырванные ворота и тишина после слишком короткого боя.

Меня вернули не в палату, а в один из малых залов ректората. Там уже стояли столы, карты Академии, изъятые журналы, люди Тайной полиции, несколько профессоров под охраной, Курков с офицерами и Всеволод, который выглядел так, будто сейчас подпишет приказ о наведении порядка артиллерией. Толстой сидел у центрального стола. Перед ним лежал список имён.

'Лебедев.

Профессор Громов — кафедра прикладной молнии.

Ассистент Рудаков.

Маготехник Ярцев.

Трое старшекурсников.

Неизвестный человек, предположительно внешний связной.'

— Они не могли уйти без подготовки, — сказал Сомов, вернувшийся с пылью на пальто и кровью у виска. — Машина ждала. Южные ворота были заранее ослаблены. Внутренние посты знали ложный приказ о переводе охраны. Кто-то чистил маршрут минимум сутки.

— Значит, у него в Академии остались люди, — сказал Курков.

— Разумеется, остались, — ответил Толстой. — Академия слишком большая, чтобы один Лебедев успел всё сделать сам. Но теперь он лишился главного преимущества.

— Какого? — спросил я.

— Тайны.

— Серьёзно? Как мне кажется, большинство своих тайн он утащил вместе с собой.

— Считайте, что этого достаточно для проверки. Да, она будет не такой быстрой, но здесь мы никак не сможем ускорить действие своими силами. Нам придётся ограничиваться тем, что имеем на данный момент.

— Тогда, пока вы тут будете проверять, я хочу спуститься вниз. Чую, под вашими половицами хранится ещё очень много секретов.

Толстой с большой усталостью выдохнул, протарабанив пальцами прямо по столешнице.

— Через два часа. Лекари стабилизируют вас. Сомов подготовит группу. Распутин осмотрит входы. Курков даст двух офицеров для внешнего кордона. Великий князь…

— Великий князь, — перебил Всеволод, — напишет брату, что Академия окончательно превратилась в чёртов лабиринт с преступлениями под полом. И останется здесь, пока не убедится, что этот лабиринт не сожрёт ещё кого-нибудь.