Делегация

Ворота Императорской Магической Академии открывались неохотно. Это легко ощущалось даже по тому, как рунные линии в бронзовых створках вспыхивали одна за другой, будто и сами пытались выиграть несколько дополнительных секунд. Верхний замок щёлкнул моментально, второй — после короткой паузы в несколько секунд, третий же громко щёлкнул где-то внутри бесконечно большого механизма.

Привратник стоял перед воротами бледный, прямой как струна и определённо несчастный своим положением. Он пытался сохранить достоинство гордого стража Академии, но супротив него стоял не раздражённый родитель, не богатый купец и даже не какой-то мало-мальски важный чиновник с яркой печатью. Перед ним стоял великий князь Всеволод Борисович, младший брат Государя, человек, которому не нужно было повышать голос, чтобы регламент внезапно стал казаться бумажной ширмой.

— Ваше высочество, — всё же попытался привратник, — вход в Академию лиц, не имеющих постоянного допуска, требует согласования с ректоратом и Советом…

— Совет, насколько мне сообщили, занят тем, что держит главу дворянского рода в нижнем блоке без внятного ответа его семье и партнёрам, — сказал Всеволод. — Ректорат, надеюсь, ещё способен отличить представителя императорской фамилии от просителя у задней двери. Открывайте.

— Но студенты не готовы к присутствию…

— Студенты переживут. Я не Мамай, так что зла учинять им не стану. А местным студентам и без того будет полезно увидеть человека высоких порядков.

За спиной Всеволода стояли Сомов, Курков, Григорий Артемьевич Гладков в кресле-каталке, Наталья Сергеевна, несколько поверенных, двое офицеров и люди Тайной полиции. Состав делегации сам по себе был ударом. Никто из них не пришёл как проситель. Каждый имел собственное право задавать вопросы.

Ворота наконец раскрылись, и двор Академии встретил их тишиной. Как бы тихо они ни пытались появиться, слухи о прибытии делегации уже успели пройтись по корпусам быстрее татарского тумена. В окнах старых зданий мелькали лица студентов. На галереях стояли преподаватели и служащие, делая вид, что оказались там случайно. Молодые маги в форменных куртках собирались у дальних ступеней, но академические надзиратели тут же разгоняли их короткими приказами. Большинство смотрели с испугом, другие, кто посмелее, — с любопытством, а кого-то такой заход сильно успел задеть.

Академия привыкла к уважению, и в неё никогда не входили с таким нажимом. И пусть зашёл сам Всеволод, для магов это всё равно считалось почти оскорблением. Императорская власть могла давать Академии деньги, земли, привилегии и право закрывать глаза на многое, но сами академисты привыкли считать себя не чиновниками при дворе, а отдельной кастой, служащей Империи из собственного достоинства и едва ли не по праву крови.

Всеволод же шёл так, будто рядом не было вообще никаких взглядов. Сомов же замечал их всех и уже мысленно брал «на карандаш» некоторые фамилии по старой привычке. Курков же смотрел по сторонам с мрачной прямотой. Гладков молчал, его кресло плавно двигали двое слуг, а Наталья шла рядом, держа руки в перчатках сцепленными перед собой. Её лицо оставалось светским, собранным, почти спокойным, но Сомов, бросив на неё короткий взгляд, отметил: пальцы сжаты слишком сильно.

У входа в старый административный корпус их встретил Лебедев, появившийся удивительно быстро. Арсений Валерьевич шёл навстречу делегации без спешки, в безупречном академическом костюме, с выражением мягкой озабоченности, идеально подходящим человеку, вынужденному успокаивать лишних свидетелей неприятного, но сугубо внутреннего происшествия. Седые волосы были аккуратно убраны назад, лицо спокойно, взгляд внимателен и вежлив. Ни следа паники. Ни следа вины. Только профессор, оказавшийся между тревожной внешней силой и Академией, которую надо защитить от шума.

— Ваше высочество, — произнёс он, поклонившись. — Господа. Наталья Сергеевна. Академия польщена вниманием, однако я вынужден просить вас не создавать лишнего волнения среди студентов. Состояние господина Читалова стабильно, необходимые процедуры остановлены до прибытия Григория Ефимовича, а ректор уже уведомлён о вашем прибытии.

— Прекрасно, — сказал Всеволод. — Значит, мы идём к нему.

— Разумеется. Позвольте мне проводить вас через боковую галерею. Там меньше студентов, меньше лишних глаз, и мы сможем избежать ненужных толков.

Сомов чуть заметно повернул голову. Он был не сопливым новичком, чтобы пропускать очевидный шаг мимо глаз. Лебедев не хотел их останавливать, лишь зачем-то выигрывал время.

Боковая галерея, меньше глаз, несколько поворотов, две лестницы, служебный переход, закрытая приёмная. Достаточно пяти минут, чтобы убрать документы, спрятать людей, переставить акценты, перевести Читалова на другой уровень, подготовить версию. Лебедев говорил правильно, вежливо и почти заботливо. Но Сомов слишком долго работал с теми, кто прячет смысл за красивой обёрткой.

— Профессор Лебедев, — сказал он тихо, — где именно находится Михаил Читалов?

— Под наблюдением.

— Это я уже читал в вашем письме. Где?

— В безопасном помещении.

— Нижний блок?

Лебедев посмотрел на него. Пауза длилась всего мгновение, но в ней что-то щёлкнуло. Не в воздухе. В голове. Сомов почувствовал давление почти сразу.

Тонкий ментальный слой, похожий на мягкую ладонь на лбу: незаметный сдвиг внимания, предложение не заострять, желание согласиться, что вопрос можно обсудить позже, а сейчас лучше идти по боковой галерее. Для обычного человека это прошло бы как собственная мысль. Даже для подготовленного жандармского следователя — как внезапная усталость.

Сомов удержался. У него было меньше силы, чем у Лебедева. Значительно меньше. Он понял это мгновенно. Защита профессора оказалась глубокой, многослойной, гладкой, почти без зацепок. Сомов попытался ткнуть в один из слабых швов, но наткнулся на холодную стену и почувствовал, как за глазом вспыхнула боль. Лебедев не атаковал явно. Он всего лишь давил присутствием, как человек, случайно положивший руку на чужую рану.

— Виктор Андреевич, — мягко сказал профессор, — не стоит превращать академическую тревогу в ведомственный конфликт.

— Тогда не прячьте ответы в словах.

— Я ничего не прячу.

— Вы только что попытались спрятать меня от моего же вопроса.

Лицо Лебедева не изменилось ни на толику. Но воздух между ними стал тяжелее. И в этот момент по каменным плитам двора ударил посох. Сухой звук разошёлся по пространству так отчётливо, что разговоры у окон стихли сразу. Ректор Толстой вышел из центрального входа.

Он шёл медленно, опираясь на тёмный посох, но странным образом именно его неторопливость заставила всех остальных замереть. Старость давно согнула его тело, высушила руки, положила глубокие складки на лицо, однако в глазах не было ни слабости, ни растерянности. Это были глаза человека, который слишком долго управлял местом, где даже стены умеют слушать, чтобы позволить чужой воле хозяйничать у себя во дворе. Лебедев повернулся к нему. На миг их взгляды встретились. Сомов почти физически ощутил, как ректор прошёл сквозь ментальную защиту Лебедева. Просто старшая сила коснулась младшей и показала, что та стоит не на своей земле. Лебедев побледнел всего на полтона, но этого хватило. Он отступил почти моментально.

— Арсений Валерьевич, благодарю. — Толстой взглянул на Лебедева всего на мгновение. — Дальше я сам.

— Ваше превосходительство…

— Я сказал — сам.

Лебедев склонил голову и отошёл в сторону. Только после этого ректор повернулся к делегации.

— Ваше высочество. Виктор Андреевич. Юрий Платонович. Наталья Сергеевна.

Затем его взгляд остановился на Гладкове, и сухое лицо старика неожиданно смягчилось.

— Григорий Артемьевич.

Гладков поднял голову:

— Лев Николаевич. Давно не виделись.

— С семьдесят шестого года, если не считать похорон Мезенцева.

— С семьдесят шестого, — согласился Гладков. — Тогда вы выглядели бодрее.

— А вы были наглее.

— Не льстите. Я и сейчас не стал скромнее.

По лицу Всеволода мелькнуло раздражённое удивление. Он явно не ожидал, что старый купец и ректор Академии встретятся как старые знакомые.

Толстой сам пояснил, не глядя на него:

— Во время дальневосточной экспедиции Академии в семидесятых годах наши люди попали в плен на китайской стороне. Формально их не существовало. Официально спасать было некого. Григорий Артемьевич тогда провёл через свои торговые каналы деньги, людей и выкуп так, что через три недели академисты вернулись домой. Двое из них потом стали профессорами. Один — ректором, хотя и ненадолго.

— Китайцы торговались мерзко, — сказал Гладков. — Но честнее некоторых московских подрядчиков.

— И всё же вы вытащили наших людей.

— Значит, сегодня ваша очередь вытащить одного.

Эта фраза положила конец вежливым воспоминаниям. Толстой устало прикрыл глаза.

— Михаил Алексеевич Читалов находится в нижнем контурном блоке.

Наталья едва заметно вздрогнула. Всеволод шагнул вперёд.

— То есть это правда.

— Да, ваше высочество.

— Академия держит дворянина, главу рода, императорского стипендиата в нижнем блоке?

— Да.

— По чьему приказу?

— Процедура была начата без полного санкционирования ректората. Я остановил её.

— Остановили? — голос Всеволода стал холоднее. — Какое утешение. Сколько лет Империя вкладывает деньги в Академию? Сколько земель, прав, монополий, грантов, поставок, людей? И после всего этого ваше учреждение не способно разобраться с одним дворянином, не засунув его в подземелье?

У нескольких преподавателей у входа дрогнули лица. Для Академии это было не просто оскорблением. Это был удар по самой идее её исключительности. Но возразить великому князю никто не решился. Толстой принял удар без попытки прикрыться достоинством.

— Мы столкнулись не с обычным дворянином.

— Это уже звучит как оправдание.

— Это признание ошибки. Михаил Читалов не является случаем позднего раскрытия дара в привычном смысле. Процедура остановлена потому, что никто из академистов в зале не знал, с чем именно столкнулся. Я распорядился ждать Распутина.

— Григорий Ефимович уже прибыл? — спросил Сомов.

— Его дирижабль сел на верхней площадке несколько минут назад.

— Тогда ведите нас к Читалову, — сказал Всеволод.

— Нет.

— Объяснитесь.

— Сейчас к нему пойдёт Распутин. Один. Если Григорий Ефимович подтвердит, что Михаила можно поднять без риска, вы увидите его. Если нет — я не позволю толпе войти в нижний блок. Даже если это будет сам император. — Толстой увидел прищур в глазах Всеволода. — Я говорю с вами, будучи полностью честным. Захотите наказать Академию — никто вам не посмеет помешать. Но не сейчас.

Сомов медленно кивнул:

— Он прав.

Гладков положил руку ей на запястье:

— Ждём, — сказал старик. — Но недолго.

Михаил Читалов

Я проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Тело лежало на узкой кушетке или носилках — не сразу понял. Под спиной было жёстко, в груди болело, виски ломило, руки казались чужими. На запястьях оставались ожоги от ремней и браслетов, плечо ныло после побега, язык будто присох к нёбу. Воздух пах травами, старым деревом, холодным камнем и чем-то острым, почти хвойным.

Я открыл глаза. Рядом сидел Распутин. И был он совсем не таким, каким его помнила моя прошлая жизнь.

Не грязный пророк из карикатур, не пьяный мужик с безумным взглядом, не страшная легенда в полумраке дворца. Передо мной сидел высокий, худой, аккуратно подстриженный человек в тёмной дорожной одежде, ещё хранившей следы дальней дороги. Борода приведена в порядок, волосы убраны, руки чистые, глаза ясные и утомлённые. В нём не было ни театральности, ни дешёвой мистики.

— Очнулся, — сказал он.

Голос оказался низким, спокойным, с мягкой сибирской тягучестью.

— Вы… Григорий Ефимович?

— А ты ожидал чертей, пляски и запах кабака?

— Признаться, что-то вроде того.

Он наклонился ближе и положил два пальца мне на запястье. Не как врач, считающий пульс. Иначе. Будто слушал не кровь, а то, что идёт под ней.

— Не дёргайся. Говорить можешь?

— Могу.

— Врать тоже?

— Смотря кому.

— Мне попробуешь. Все пробуют.

Он достал из внутреннего кармана маленький мешочек, развязал, высыпал на ладонь несколько тёмных зёрен и бросил их в чашку с горячей водой. Запах хвои усилился. Распутин поднёс чашку к моим губам.

— Пей. Не яд. Если бы хотел убить, не летел бы с Алтая почти без сна.

Я сделал несколько глотков. Горечь ударила в язык, потом по горлу прошла тёплая волна. Стало легче дышать.

— Теперь слушай, Михаил Алексеевич. Я не профессор, который будет спрашивать по учебнику. Я буду спрашивать неприятное. Отвечай как можешь. Если не можешь — молчи. Если соврёшь плохо, я замечу. Если соврёшь хорошо, потом всё равно вылезет боком.

— Прекрасное начало знакомства.

— Не жалуйся. У тебя тут знакомились куда хуже.

Он положил ладонь мне на лоб. Свет в комнате потускнел. Или глаза закрылись сами.

Я провалился не в сон. Скорее в медленную глубину, где звуки приходят издалека, тело становится тяжёлым, а мысли — слишком ясными. Распутин не давил. Не ломал. Не тянул. Он будто шёл где-то рядом, тыкая палкой в глубокий тёмный омут.

— Сны видишь? — спросил он.

— Да.

— Свои?

Я хотел ответить сразу и не смог.

— Не всегда.

— Чужие?

— Иногда.

— Боли где живут? В голове, груди, позвоночнике?

— По-разному.

— Когда синий огонь приходит, холод первым чувствуешь или жар?

— Холод.

— А потом?

— Потом кажется, что всё сгорит.

— Не всё. Лишнее.

Я не понял, сказал ли он это мне или себе.

— Память рвётся?

— Нет.

— Сшита?

— Неровно.

Слово выскочило раньше мысли. Распутин тихо хмыкнул.

— Неровно. Хорошо сказал.

Я попытался собраться. Нельзя было говорить лишнее. Нельзя было показать, что во мне живёт не та душа, которую этот мир считает законной. Я уже слишком много раз балансировал на краю. Распутин задавал вопросы мягко, но каждый из них будто проходил рядом с главным секретом.

— Детство помнишь? — спросил он.

— Обрывками.

— До какого возраста?

— Плохо.

— А жизнь до тела?

Мир внутри меня резко дрогнул. Я замолчал. Распутин не стал повторять вопрос. Не стал давить. Просто убрал ладонь со лба и взял меня за запястье сильнее.

— Понятно.

— Что понятно?

— Что душа и тело соединены неправильно.

Я открыл глаза. Комната вернулась. Камень, лампы, защитная ширма, тёмная фигура Распутина рядом. Он смотрел на меня без страха и без восторга.

— Неправильно, — повторил он. — Но удивительно устойчиво. Другой бы уже развалился: или телом, или головой, или даром. А ты держишься.

— Почему?

— Потому что тело готовили. Потому что душа упрямая. Потому что кто-то очень давно сделал мерзость, но сделал её не бездарно. И потому что тебя недавно едва не убили диагностикой, которую умные люди назвали процедурой. Ей тебя легко могли уничтожить. Силы внутри тебя стянули грубовато. Прошили прямо через живое — потяни за одну — и всё порвётся сразу. Или же ты мог прийти в себя, но уже не совсем человеком.

Распутин поднялся:

— Кто сейчас главный?

У двери мгновенно появился служащий.

— Григорий Ефимович?

— Передайте ректору: Читалова поднять из казематов. Немедленно. Не завтра, не после Совета, не после бумажки. Сейчас. Носилки, лекарей обязательно позови. И чтобы ни один любознательный профессор не сунул к нему палец без моего разрешения.

Быстро пришли люди, и прямо на носилках меня подняли из казематов. Выглядело всё до противного унизительно. Тело болело так, словно меня долго били не снаружи, а изнутри. На запястьях темнели ожоги от фиксаторов, на груди краснели круглые следы пластин, плечо распухло после удара о камень, на шее осталась точка от укола. Лекарь рядом держал мягкий контур восстановления, и от него по телу шло ровное тепло, но сил это не возвращало. Только не давало развалиться окончательно.

Когда носилки вынесли в верхний коридор, я увидел делегацию, от чего выдохнул с большим удивлением. И всех можно было принять, кроме Всеволода. Вот только удивиться мне не позволила Наталья. Она стояла, держась из всех сил, но светская маска на лице дала трещину. Глаза расширились, губы дрогнули, пальцы на перчатках сжались так, что ткань натянулась до белого. Она увидела ожоги, синяки, ремни на носилках, моё лицо — и на несколько секунд перестала быть безупречной Натальей Гладковой.

— Михаил Алексеевич, — сказала она тихо.

Я попытался улыбнуться:

— Вид у меня лучше, чем самочувствие.

— Это ложь.

Сомов тем временем уже работал.

Он не терял времени на эмоции. Вместе с людьми Тайной полиции он изымал копии распоряжений, протоколы перевода, диагностические записи, журналы прохода, отметки дежурных и всё, что могло превратить происходящее из академического безобразия в уголовное дело. Всеволод стоял рядом и лично смотрел, чтобы ни один служащий не решил внезапно забыть, где лежит нужная папка.

Первые нарушения вскрылись почти сразу. Часть распоряжений была оформлена задним числом. На нескольких листах отсутствовала подпись ректора. В одном документе решение Совета было пересказано так, словно Совет разрешил глубокую диагностику, хотя присутствующие профессора тут же начали возмущённо заявлять, что такого разрешения не давали. Глава контурной кафедры бледнел с каждым новым листом. Огнев, появившийся в коридоре, выругался так, что рядом стоявший молодой служащий покраснел.

— Это не наш протокол, — резко сказала профессорша диагностики. — Мы не давали санкции на нижний блок.

— А кто дал? — спросил Всеволод.

Молчание вышло длинным. Толстой посмотрел на документы, затем на собравшихся преподавателей.

— Экстренный Совет. Немедленно. Присутствие внешних представителей разрешаю. После того, что произошло, Академия больше не будет делать вид, что может разговаривать сама с собой.

— Михаила Алексеевича? — спросил Сомов.

— Сначала к Распутину, — ответил ректор. — Личный разговор. Затем, если Григорий Ефимович позволит, он сам решит, сможет ли Читалов присутствовать.