Экипаж остановился перед бронзовыми воротами Императорской Магической Академии, и я окончательно понял — обратно дороги нет. Даже не от того, что за спиной остались казавшиеся до того масштабными проблемы, просто передо мной теперь было место, где старые мои силы теперь не имели такого эффекта, как сама воля Академии, казавшейся сейчас титаническим организмом.

Сама она совершенно на университет не походила. Старые корпуса из тёмного камня поднимались за стеной тяжёлыми уступами, башни с кристаллическими навершиями держали небо, между зданиями тянулись стеклянные переходы, а над всем комплексом дрожал почти невидимый защитный купол. Каменная мостовая перед воротами была исписана рунами, и я уже через дверцу автомобиля чувствовал мощный поток прущей прямо оттуда энергии.

Шофёр за рулём молчал. Даже он, будучи человеком вечно спокойным, сейчас держался излишне напряжённо. Носов же пытался взглядом контролировать, казалось, сразу всё, хотя и было ясно, что его навыков для этого может и не хватить. Что здесь сделает простой боец, когда здание напичкано магами разной степени опасности?

— Красиво, — сказал я.

— Опасно, — ответил он.

— Вы умеете портить впечатление.

У ворот теснились дворянские экипажи, автомобили, военные повозки, слуги с сундуками, курьеры с гербовыми папками, студенты в серо-синих форменных куртках, родители, охрана, лакеи. Академия собирала весь цвет Империи: наследников родов, детей промышленников, младших князей, будущих боевых магов, маготехников и чиновников магического надзора. В общем, всех тех, кто имел хотя бы начальные навыки владения магией.

Я вышел из машины, поправил перчатки и сразу поймал на себе несколько взглядов. За прошедшее с императорского приёма время фамилия приобрела ещё больше узнаваемости. Всё же Курков смог выбить для нас несколько хороших контрактов по поставкам для армии и других государственных структур. Этот военачальник оказался удивительно деловитым, когда вопрос касался помощи армии. И ладно бы дело закончилось поставками кирзы и провианта в армию, так он требовал от меня всё большего и каждый раз с охотой принимал новые мои идеи. Плащ-палатка? Дайте сразу партию. Чехлы для пулемётов? Обязательно. Долгожданные кофейные поставки? Как же без этого! Так что контракты эти принесли мне достаточно большую известность, чтобы оставаться лишённым чужого внимания.

Носов взял мой саквояж и шагнул следом, намереваясь пройти со мной если не до комнаты, то хотя бы до ближайшей внутренней двери. Академический привратник остановил его вежливым движением ладони.

Это был не старик у калитки, а сухой мужчина лет пятидесяти в тёмной форме, с серебряной цепью допуска на груди. Позади стояли двое служащих и три латунные стойки, выглядевшие подозрительно опасно.

— Сопровождающие внутрь не проходят, — сказал привратник.

— Я отвечаю за безопасность господина Читалова, — произнёс Носов.

— На территории Академии за безопасность отвечает Академия и никто другой. Ежели у вас имеются магические способности, то требуется заявить о них в ведомство по месту проживания.

Носов посмотрел на него так, что многие разумные люди тут же вспомнили бы важное дело в другом конце города. Привратник не вспомнил. Руны под его ногами светились ровно и спокойно, а я понял: спорить здесь бессмысленно.

Академия подтвердила это тут же. Рядом молодой дворянин в светлом дорожном пальто попытался провести через ворота двух личных телохранителей. Он был из тех людей, которым с детства слишком редко говорили «нельзя».

— Я князь Барятинский! — громко заявил он. — Мой род имеет право на сопровождение, а ваши правила оставьте для мелких чиновников!

Привратник повернулся к нему.

— На территории Академии частная сила не имеет допуска.

— Вы не поняли, с кем говорите!

— Понял.

Руны на мостовой вспыхнули. Воздух вокруг телохранителей сгустился, и оба здоровяка рухнули на колени. Один попытался подняться, но плечи его продавило вниз ещё сильнее. Сам Барятинский открыл рот, чтобы закричать, и не смог. Голос исчез, оставив только беззвучное движение губ.

Толпа от такого короткого представления притихла.

— Каждый год одно и то же, одно и то же. Ваша фамилия учтена, — ровно сказал привратник. — Ваш допуск тоже. Допуск ваших людей отсутствует.

Свет погас. Телохранители поднялись уже без прежней уверенности. Барятинский схватился за горло, пытаясь протолкнуть хоть немного воздуха в лёгкие, но выходил лишь только страшный хрип.

Носов посмотрел на меня достаточно многозначительно, — Одному, значит.

— Похоже на то.

— В комнате проверяете лампы, зеркало, изголовье, плинтус у двери и любые подарки.

— Думаете, прослушку поставят в первый день?

— Думаю, уже поставили. Комнату для вас должны были подготовить заранее, так что и необходимую для этого подготовку провели обязательно. Не думайте, что императорская воля автоматически делает вас неприкасаемым.

— Михаил Алексеевич, — Сергей подошёл ближе, — если что понадобится…

— Передам через канцелярию или пришлю записку. Прекрасно знаю, что мне нужно сделать.

— Мы будем у ворот до заселения. Если что-то случится, то сразу к нам.

Привратник вежливо заметил:

— Ожидание у ворот допускается не более получаса. Если у вас есть желание провести время в ожидании, то прошу вас сделать это в другом месте.

Я забрал саквояж и повернулся к воротам. Первое правило Академии было усвоено: сюда нельзя просто привезти своего Носова и решить вопрос привычными методами.

Внутрь я пошёл один. Проверка у ворот напоминала смесь паспортного контроля, медицинского обследования и попытки аккуратно разобрать душу на составляющие. Каждый новичок подходил к диагностической пластине, вмонтированный прямо в высокий каменный столб, отдалённо напоминающий столб со сводом законов Хаммурапи — столь много на нём было надписей. Будущий ученик, клал ладонь, представлялся и получал ответ Академии. Пластина вспыхивала цветом стихии, над ней проступали строки: фамилия, род, допуск, факультет или направление, ограничения, корпус. Для большинства это было формальностью.

У стройной девушки из Нарышкиных вспыхнула вода. У широкоплечего Демидова — густая земляная охра. У княжича Одоевского — серебристый воздух. У мрачного юноши из Апраксиных — чистый огонь. Причём сам Апраксин выстрелил в мою сторону таким взглядом, будто моё наличие среди магов для него является личным оскорблением. Впрочем, плевать мне было на его взгляды.

— Михаил Алексеевич Читалов, — сказал я.

Привратник уже смотрел внимательнее. Один служащий держал отдельную папку, что особенно «радовало». Когда у системы на тебя есть отдельная папка, ничего хорошего ждать не приходится.

Я положил ладонь на пластину. Камень был холодным. Сначала всё шло ожидаемо. По внутренним прожилкам разлился красный свет. Огонь. Родовая линия Читаловых, позднее раскрытие, допуск особого слушателя. Затем красный свет дрогнул, и вокруг него появилась тонкая серебристая окружность воздуха. Привратник уважительно покивал при виде отражения второй стихии и излишне напрягся, когда проступил синий проблеск, который пластина никак не хотела преобразовывать в стихию.

Рунные дуги ворот вспыхнули одна за другой, бронзовые створки сомкнулись, а вокруг меня поднялась прозрачная клетка. Толпа обернулась. Кто-то прошептал мою фамилию. Кто-то вспомнил дуэль, кто-то дирижабль, кто-то газетные сплетни про странный синий свет. Я стоял в центре прозрачного цилиндра и чувствовал, как давление сжимает грудь.

Инстинктивно я попытался разжать воздухом пространство в стороны, попытаться хоть как-то добавить себе пространства, но получалось откровенно плохо. Руны вспыхнули ярче, по поверхности побежали искры, один из проверяющих резко отступил.

— Не пользоваться даром! — рявкнул один из наставников у ворот.

Своевременный, чтоб их, совет. Я сжал ладони в кулаки, стараясь погасить отклик. Клетка задрожала, под ногами появились новые руны, и отчего-то ясно стало, что если система посчитает меня угрозой, то разговор длинным не выйдет.

— Остановите контур, — произнёс спокойный голос.

Толпа расступилась, и к воротам подошёл высокий худощавый мужчина с серебристыми волосами, аккуратной бородкой и ироничным взглядом. Я узнал его почти сразу по фотографии, которую передали мне за неделю до момента поступления.

Профессор Арсений Валерьевич Лебедев. Человек, которого прежний Михаил видел в ресторане рядом с отцом перед взрывом. Мой назначенный куратор. Главная причина, почему я за лето так и не смог спокойно думать об Академии. Я бы и не вспомнил его лица, если бы не эта фотография, но сейчас был почти уверен в том, что именно он был тогда за столом.

Он подошёл к клетке, достал плоский жетон из тёмного металла и приложил к рунной линии.

— Разрешение куратора. Допуск особого наблюдения. Снятие первичной блокировки.

Клетка погасла. Давление исчезло так резко, что я едва не качнулся. Пластина ещё несколько секунд светилась красным, серебристым и тем странным синим, затем всё ушло в камень.

Лебедев посмотрел на меня.

— Господин Читалов, прошу вас больше не дышать магией у ворот. Они у нас нервные.

Я заставил себя ответить спокойно:

— В следующий раз постараюсь дышать по расписанию.

— Прекрасное намерение. Академия ценит расписания. Даже когда сама их нарушает. — Он повернулся к привратнику. — Формальности завершены. Я провожу господина Читалова.

— Слушаюсь, профессор.

Внутри Академия оказалась живой. Она не была мёртвым величием камня и рун. Она шумела, спорила, шипела, гремела, переговаривалась голосами студентов, преподавателей, механизмов и вещей, которые в нормальном мире не должны были иметь собственного мнения.

Мы прошли через длинную галерею, где портреты прежних ректоров не просто висели, а обсуждали происходящее. Один седой старик в мантии возмущался, что современные первокурсники ходят слишком быстро и думают слишком медленно. Другой спорил со студенткой о формуле водяного щита. Третий, заметив Лебедева, демонстративно отвернулся.

— Он вас не любит? — спросил я.

— Он не любил меня ещё при жизни, — ответил профессор. — Смерть нисколько не улучшила его характер. А влиять на слепки личности мы так и не научились. Скорее всего, к счастью.

Лестница впереди изменила направление, едва мы подошли. Нижний пролёт ушёл вправо, верхний поднялся выше, образовав новый проход. Студенты даже не обратили внимания и пошли дальше, словно каждый день передвигаться по изменчивой архитектуре было делом обычным.

Со двора донёсся тяжёлый удар заклинания о барьер, затем чей-то восторженный крик и голос наставника:

— Я сказал пробить щит, а не попытаться снести восточный корпус!

Мимо нас протащили поломанного тренировочного голема. Он был ростом с человека, собран из латуни, дерева и камня, у него не хватало правой руки, но говорить это не мешало.

— Неправильная стойка! — скрипел он металлическим голосом. — Совершенно неправильная! Я требую реванша! Я был собран для обучения, а не для унижения второкурсниками с плохой осанкой!

— Заткнись, Семён, — устало сказал маготехник, тянувший его за ремень.

— У меня есть педагогическое достоинство!

— У тебя нет головы.

— Это не оправдание!

Я невольно улыбнулся.

— Впечатляет.

— Первые три дня, — сказал Лебедев. — Потом начинает раздражать.

Трое старшекурсников стояли у окна, делая вид, что обсуждают расписание. Слишком расслабленные плечи, слишком точное расположение, слишком равнодушные взгляды. Когда мы поравнялись, один лениво поднял пальцы, и мне в лицо выпорхнул огненный мотылёк.

Маленький, красивый, почти безвредный. Если не считать того, что он летел прямо к глазам. Одновременно второй старшекурсник едва заметно сдвинул воздух у моих ног, создавая подножку. Третий улыбнулся и произнёс:

— Господин Читалов, правда ли, что теперь в Академию принимают не по экзаменам, а по высочайшей милости?

Лебедев не вмешался. Лишь отступил на шаг в сторону. Наверняка он счёл это за первый экзамен, ведь нужно было хоть как-то проверить меня.

Можно было пожаловаться, но это глупо и слишком просто. Я же сделал лёгкий пас рукой, вырывая воздух из пламени мотылька, полностью лишая того кислорода, отчего пламя потеряло форму и насекомое рассыпалось прахом. Подножку же удалось отвести обратно в сторону, возвращая её в сторону ботинок старшекурсника.

— Не знаю. Меня принимали по императорскому приказу. Экзамены, кажется, будут каждый день.

Его улыбка стала тоньше.

— Острый язык не заменяет школы.

— Надеюсь, Академия исправит хотя бы что-нибудь одно.

Пальцы у него чуть дрогнули, но тут вмешался Лебедев.

— Господа, проверка новичков допустима на полигоне, в рамках правил и при наличии хотя бы крупицы вкуса. Коридор под портретом третьего ректора для этого не подходит. Во-первых, он ябеда. Во-вторых, я тоже.

Портрет над нами возмущённо кашлянул.

— Я не ябеда, профессор Лебедев! Я блюду традиции!

— Именно это я и сказал, Евлампий Саввич. — Лебедев повернулся к старшекурсникам: — По взысканию каждому. Подробности получите в канцелярии. И передайте друзьям: господина Читалова можно проверять только там, где Академия потом не будет оплачивать ремонт витражей, который обязательно вычтут из кошельков ваших семейств.

Старшекурсники поклонились, но глаза их обещали продолжение. Зато несколько проходивших студентов смотрели уже иначе: кто-то с интересом, кто-то с уважением, кто-то с желанием проверить меня позже. Я заработал новых врагов раньше, чем увидел свою комнату. Держусь в кондициях.

Зал распределения находился под большим куполом, расписанным гербами факультетов.

Боевой факультет — меч и пламя на красном поле. Маготехнический — шестерня вокруг кристалла. Лекарский — чаша с серебряной ветвью. Надзорный — глаз в руническом круге. Промышленно-артефакторный — молот, молния и три стихийные линии. Отдельно висел старый герб кафедры наследственной проводимости дара: переплетённые ветви, внутри которых горели цветные огни.

Мне этот герб сразу не понравился. В зале стояли новые студенты. Одни волновались, другие делали вид, что скучают, третьи уже сбивались в родовые группы. У стены находились профессора и наставники. Над центральной платформой висели магические таблицы, где появлялись имена, корпуса, наставники, расписания и ограничения.

— Смотрите внимательно, — сказал Лебедев. — Академия любит писать важное мелким шрифтом.

Имена шли одно за другим. Барятинский, тот самый безголосый герой у ворот, получил боевое направление и ограничение на применение личной охраны. Нарышкина — водную школу и лекарский факультет. Демидов — маготехнику. Одоевский — воздушную практику. Апраксин — огневую боевую подготовку с повышенным контролем.

Потом появилась моя фамилия:

«Читалов Михаил Алексеевич. Особый императорский стипендиат. Направление: промышленное применение стихийной магии. Статус: особый слушатель под наблюдением Совета профессоров. Куратор: профессор А. В. Лебедев. Допуск к полигонам: ограниченный. Допуск к лабораториям: по разрешению куратора. Повторная диагностика: обязательна.»

— Повторную диагностику необходимо провести немедленно, — сказал лысеющий профессор с золотой цепью Магического ведомства на груди. — Такой контур нельзя пускать в общий поток до заключения комиссии.

— Императорская воля утверждена, — ответила сухая профессорша в тёмно-синей мантии. — Господин Читалов допущен к обучению.

— Допуск не отменяет риска.

— Риск не отменяет приказа.

— Речь не о приказе, а о безопасности Академии.

— Речь всегда о приказе, когда он подписан государем.

Они спорили так, словно меня рядом не было. Как о лабораторном образце, опасном артефакте или спорном имуществе. Стоишь себе, дышишь, держишь саквояж, а почтенные люди уже решают, в какой шкаф тебя поставить.

Я выдержал минуту. Потом сказал достаточно громко:

— Господа, если вы решите, кто именно будет мной владеть, сообщите. Я внесу это в расписание.

В зале несколько человек не выдержали и рассмеялись. Профессор с цепью побагровел. Сухая профессорша едва заметно улыбнулась глазами. Лебедев посмотрел на меня с выражением человека, которому одновременно досадно и любопытно.

— Господин Читалов, Академия не владеет студентами, — сказал он.

— Рад слышать.

— Она только распоряжается их временем, доступом, нагрузкой, безопасностью, дисциплиной и, в редких случаях, дыханием.

— Почти свобода.

— Не злоупотребляйте.

Отдыхать мне не дали.

После распределения любой нормальный студент отправился бы в общежитие, распаковал вещи, написал домой и попытался понять, где столовая. Я, разумеется, пошёл на полигон первичной оценки. Формально — для проверки безопасности дара. Фактически — чтобы Академия решила, насколько крепкий ошейник мне нужен.

Малый полигон находился во внутреннем дворе за стеклянной перегородкой. Он напоминал смесь спортивной площадки, лаборатории и артиллерийского тира: каменные мишени, защитные щиты, измерительные столбы, водяные желоба, земляные валы, рунические круги, отметки дистанции. Над всем этим висели кристаллы наблюдения.

Меня встретил профессор боевой магии.

Широкоплечий мужчина с сединой в коротких волосах, тяжёлыми руками и лицом человека, который видел слишком много самоуверенных юнцов до и после ожогов.

— Полковник в отставке, профессор Огнев, — представился он. — Проверю, насколько вы опасны для себя, окружающих и государственного имущества.

— В каком порядке?

— Обычно одновременно.

Но задания начались с самого простого, и для обученных магов это наверняка было бы подобно азбуке, но я был едва ли не в пролёте. Меня запросили вызвать огонь, но тот не держался ровной свечой, а вспыхивал клоками пламени. Когда приказали удержать температуру, то попытка едва не сорвалась, чуть полностью не уйдя в состояние полного отсутствия огня. В общем, косячил едва ли не на каждом шаге. Одномоментно я был способен выпустить много разрушительной энергии, но вот работать с ней оказалось сложнее. С воздухом оказалось не лучше, так что, когда меня запросили поразить мишень, я её лишь погладил слабым ветерком.

— Совместить стихии. Малый огненно-воздушный импульс по подвесной мишени.

Я посмотрел на мишень, затем на ассистента у механизма.

— Уверены?

— Нет, — сказал Огнев. — Поэтому здесь щиты.

Прекрасно. Я попытался повторить то, что вышло на дуэли с Воробьёвым, только меньше. Воздух сжать, огонь вложить внутрь, не ударить широко, а направить. На словах всё звучало почти разумно. На деле вышла воронка. Она родилась у ладони горячим неровным вихрем, зацепила пыль, сорвала защитную ленту у мишени и ударила по креплению. Мишень оторвалась и полетела не туда, куда нужно, а прямо к стеклянной перегородке, за которой стоял ассистент.

Времени не было, и я потянул воздух вверх. Через боль в висках, через резкий удар крови из носа поток сменил направление, подхватил мишень и швырнул её вверх, где она врезалась в защитную сетку под куполом и застряла, дымясь.

Из носа у меня пошла кровь. Я вытер её рукавом, чем окончательно убил все старания Екатерины по воспитанию во мне приличного человека.

Профессор Огнев подошёл ближе.

— Талант есть. Школы нет. Контроля нет. Инстинкт выживания чрезмерный. Оставлять без надзора запрещаю.

— Приятно, когда тебя понимают с первого занятия.

— Это не занятие. Это диагностика. На занятии я бы вас уже выгнал.

— За что?

— За всё.

После полигона меня пропустили. Мы шли через внутренний корпус. Лебедев ненадолго ушёл, передав меня молодому служащему канцелярии, который тащил папку с моими бумагами и точно боялся потерять меня из виду. Я устал, но больше меня распирала злость.

В одном из коридоров навстречу вышла девушка с ключами. На первый взгляд в ней не было ничего необычного. Самое простое платье в обозначенных заведением рамках, толстая папка в руках, не до конца смытые пятна на пальцах. Её легко можно было принять за служащую в архиве или на каких-то младших административных должностях. Вот только раскрывали её детали. Прямая осанка, дорогое кольцо с драгоценным камнем, отчего-то повёрнутое внутрь ладони, а манжеты были не из начищенной стали, а аккуратно отполированного серебра. Да и служащий, что меня сопровождал, вытянулся едва не струной, хотя должность девушки не должна была быть выше него.

Девушка листала ведомость, аккуратно перелистывая страницы в папке. В блеске её глаз я видел сотни фамилий, которые она пропускала, но вот на моей на миг сбилась.

— Читалов… странно. Ваш отец уже проходил по закрытой описи.

Я остановился:

— Мой отец был здесь?

Она сразу поняла, что сказала лишнее. Папка захлопнулась.

— Простите. Я ошиблась.

— Нет, не ошиблись.

— Мне нужно в архив.

Она резко свернула в боковой коридор. Я пошёл по её следам.

— Михаил Алексеевич! — пискнул служащий за спиной. — Вам в жилой корпус!

— Потом.

Коридоры Академии оказались соучастниками. Девушка шла быстро, сворачивала там, где таблички на дверях менялись прямо при приближении, спускалась по лестнице, которая через секунду уже вела не вниз, а вбок. Я не отставал только потому, что успевал заметить направление раньше, чем Академия пыталась убедить меня, что я ошибся.

— Подождите! — крикнул я. — Я просто хочу знать, что значит «закрытая опись»!

Ответом стала захлопнувшаяся дверь в архивное крыло. У самого входа передо мной поднялся охранный голем. Латунно-каменная фигура с кристаллическим глазом выросла из ниши и шагнула на путь. По полу вспыхнула сетка рун. Голем протянул руку, и я понял, что если он меня схватит, дальше будет крайне неловкий разговор с Лебедевым, Огневым и, возможно, половиной Академии, а подставляться прямо сейчас как-то не хотелось.

Я ушёл в сторону, но руны под ногами активировались, замедляя движение. Голем оказался быстрее, чем положено по ходячему шкафу. Его пальцы сомкнулись в вершке от моего плеча.

Энергия сама вырвалась у меня из ног, воздух подхватил меня, и я взлетел вверх, сам едва удержавшись от мата. Рука ухватилась за массивную люстру. Люстра звякнула, пламя в магических лампах дрогнуло, снизу служащий канцелярии издал тонкий звук, который человеку его пола и возраста лучше бы не издавать при свидетелях.

Я висел под потолком и смотрел вниз на голема. Голем смотрел вверх на меня кристаллическим глазом. Ситуация была идиотская, но даровала мне понимание, что магия дарила мобильность в движениях, о чём я раньше как-то не задумывался.

Девушка-архивариус выглянула из приоткрытой двери. Посмотрела на меня, на голема, снова на меня. В её глазах были испуг и интерес. Затем она приложила палец к губам и исчезла за дверью архива.

Я переждал ещё несколько секунд, дождался, пока голем получит внутренний приказ не ломать люстру вместе со мной, и осторожно отпустил руку. Воздух подхватил падение неровно, но достаточно, чтобы я не разбился о пол, а тяжело опустился на ноги.

Служащий дрожал.

— Вам нельзя в архивное крыло.

— Я уже понял.

— Это нарушение.

— Запишите в расписание после пункта «мной владеет Совет профессоров».

До комнаты я добрался ближе к вечеру. Жилой корпус для особых слушателей находился не в общем общежитии, что одновременно было удобством и ещё одним напоминанием о наблюдении. Комната оказалась неожиданно уютной: письменный стол, кровать, шкаф, книжные полки, лампа с мягким светом, графин с водой, окно на полигон, аккуратная ваза у стены, зеркало в тёмной раме. Даже кресло было хорошим. Слишком хорошим для обычного студента.

Именно потому я не доверился бы даже мелкой пылинке. Оттого закрыл дверь и некоторое время просто слушал. Затем проверил стандартные места, где наверняка должны были расположиться «жучки» наблюдения. И ведь не ошибся. Первого нашёл за зеркалом.

Маленький бронзовый паучок с мутным кристаллом в брюшке. В лампе, под плинтусом, под столешницей, в вазе. Всё было расположено без нужной фантазии. Я просто выложил свои трофеи на стол и некоторое время на них смотрел.

Потом подхватил в ладонь и сжёг одним импульсом, отчего кристаллы легко лопнули, а бронза оплавилась в странную каплю, разнося по комнате запах расплавленного металла.

— Первая ночь в Академии началась удачно, — сказал я вслух. — Уже нашёл пять чужих ушей.

У дверей что-то прошуршало. Я не подошёл, лишь погасил лампу и прислушался. В коридоре было тихо. Бумага лежала у порога, белая на тёмном полу, и выглядела слишком невинно для вещи, появившейся сразу после уничтожения прослушки.

Я подтолкнул её воздушным движением и подцепил край листа, развернув к себе исписанной стороной:

«Ваш отец погиб не случайно».