Дом Гладковых

Григорий Артемьевич Гладков не стал кричать, когда узнал, что Михаил Читалов исчез внутри Академии. Он вообще редко кричал.

Крик был хорош на рынке, в казарме, в горящем складе и на палубе судна, когда ветер рвёт снасти и матросы уже не слышат обычного голоса. В делах больших домов крик всё чаще означает, что человек вышел из спокойствия и больше не контролирует ситуацию. А много ли может такой человек, потерявший внутренние рельсы? Нет, такого крикуна перестанут считать за равного слишком быстро, так что спокойствие нужно было держать всегда.

Старый Гладков хотел ответа. Поэтому первым делом он велел подать бумагу с гербовым тиснением дома Гладковых, позвал старшего писаря, поверенного и Наталью, безапелляционно вставшую у окна. Григорий Артемьевич чувствовал, что у его внучки определённо есть чувства к этому пареньку. Согласен ли он был на такой союз? Михаил был молодым мужчиной, дерзким и амбициозным, но вот Наталья была бриллиантом в короне его семьи. Признаться честно, он бы с радостью передал всю полноту власти именно ей. Но как бы то ни было, парню нужно было помочь, несмотря на отношения с его внучкой. Слишком уж хороший он актив, чтобы позволить Академии его забрать.

— Пишите, — сказал Григорий Артемьевич.

Писарь склонился над листом.

— В канцелярию Императорской Магической Академии. От дома Гладковых. В связи с отсутствием достоверных сведений о местонахождении Михаила Алексеевича Читалова, главы рода Читаловых, делового партнёра нашего дома, участника действующих коммерческих соглашений и лица, чьим действиям дом Гладковых обязан жизнью наследницы Натальи Сергеевны Гладковой, просим безотлагательно сообщить: первое — где именно находится Михаил Алексеевич; второе — каков его правовой статус; третье — каково состояние его здоровья; четвёртое — на каком основании ограничены его внешние контакты, если такое ограничение действительно имеет место.

Писарь быстро водил металлическим пером, стараясь не отстать от быстрой речи немолодого уже хозяина фамилии. Писарь на этой должности был достаточно долго для того, чтобы привыкнуть к тому, что когда начиналось крупное дело, Гладков терял всю старость, молодея лицом и разумом.

Наталья повернулась:

— Дедушка, они могут ответить уклончиво.

— Конечно, ответят. Иначе быть не может.

— Тогда зачем начинать с письма?

— Потому что по ответу можно понять многое, Наталья. — Он мягко улыбнулся. — Они могут поторопиться, и из этого мы получим многое.

Письмо ушло через доверенного курьера. Ответ пришёл быстрее, чем позволяла обычная академическая медлительность. Гладков держал лист двумя пальцами, медленно поглощая ровнейший почерк отписки. А именно отпиской это и было. Дескать, Михаил Алексеевич Читалов находится под наблюдением, его состояние стабильно, внешние визиты временно ограничены по соображениям безопасности, Академия принимает все необходимые меры.

— Пыль в глаза, — наконец выдохнул Гладков, уже готовясь к ответным мерам.

— Почему? — Наталья шагнула ближе, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Всё. Нет подписи Толстого. Нет ссылки на решение Совета. Нет указания лекарского корпуса. Нет статуса ареста. Нет статуса медицинского удержания. Нет лица, которое отвечает за него лично. Слова для успокоения глупца и не больше.

— Значит, едем в Академию.

— Нет.

— Дедушка!

— Если мы сейчас приедем к воротам с охраной и гневом, Академия закроется плотнее. Завтра в газетах напишут, что купеческий дом пытается давить на высшее магическое учреждение Империи ради своего делового партнёра. Послезавтра нас же обвинят в том, что мы мешаем безопасности студентов.

— А Михаил?

— Именно ради него мы будем действовать иначе. — Старик кивнул одному из служащих: — Едем к Сомову.

Тайная полиция не любила неожиданных визитов, но Гладкова приняли быстро. Настолько быстро, что старик отметил: Виктор Андреевич уже ждал, когда кто-нибудь придёт с этим вопросом.

Кабинет Сомова был рабочим, не парадным. Карты, папки, несколько донесений, запечатанный конверт с пометкой магического отдела, нетронутый стакан чая. Сам Сомов стоял у стола, уставший, сухой и внимательный.

— Григорий Артемьевич, — сказал он. — Если вы пришли требовать, чтобы Тайная полиция вытащила Читалова из Академии по воле дома Гладковых, то разговор будет коротким. Мы вам не подчиняемся.

— Я пришёл зафиксировать, что Академия удерживает человека, проходящего по цепочке государственных дел.

— Дела по Воробьёвым ещё официально не закончились. Также нападение на поезд. Убийство Кривцова, попытки нападения на дворянских лиц. Михаил Читалов проходит через всё это. Причём как важный свидетель и даже потерпевший. Теперь Академия прячет его внутри. — Гладков вытянул из внутреннего кармана письмо и протянул его Сомову: — Прочитайте. Вы поймёте всё сами и без моих указов.

Сомов прочитал ответ, после чего устало потёр переносицу пальцами. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, появилось желание бросить всё и сейчас, но останавливаться было нельзя. На Читалове действительно свет сходился клином. Может быть, он сам что-то не договаривает, а это не узнаешь, пока не достанешь его из казематов.

— Я не люблю, когда родовые дома пытаются втянуть мою службу в частную войну. После Воробьёвых я особенно не люблю это. Тогда мне многого стоило сохранить спокойствие под Москвой, когда ваши бойцы уже показались под владением Воробьёвых.

— Я тоже не люблю частные войны. Они дорого стоят и плохо пахнут после третьего дня.

— Но?

— Но если Академия может спрятать главу рода, связанного с вашими делами, то завтра она спрячет любого свидетеля, который окажется неудобен не тем людям. И сделает это под словами «наблюдение», «стабильное состояние» и «безопасность».

Сомов остановился у окна:

— Мне нужен живой Читалов, — сказал он наконец. — И прямой разговор с ним.

— Значит, вы участвуете?

— Да.

Следующим был Курков.

Генерал выслушал короче и грубее. Ему не нравилось, что его втягивают в спор с Академией. Это было видно сразу: челюсть стала тяжелее, взгляд жёстче, пальцы раздражённо постукивали по краю стола.

— У магов опять свои игры, — сказал он. — И почему-то каждый раз военным потом приходится разбирать последствия.

— На этот раз последствия могут коснуться ваших интересов напрямую, — сказал Сомов.

Курков посмотрел на него.

— Объясните.

Гладков сделал это без лишней дипломатии. Михаил уже работал с армейским снабжением, разработка немагической связи с Марио Вегой только-только начала набирать обороты, отчего отсутствие Михаила может привести к плохим результатам разработки.

— Если Академия без ясного основания способна запереть человека, работающего на армию, — сказал Курков медленно, — значит, военное ведомство становится зависимым от закрытых академических интриг.

— Именно.

— Этого я не люблю ещё больше, чем сами интриги. — Он встал, простучав каблуками по половицам. — Поддержу. Но имейте в виду: Академия не лавка и не родовой особняк. Просто прийти и потребовать открыть дверь не получится.

— Поэтому нужен Государь, — сказал Гладков.

Но, как широко известно, если много хочешь, то мало получишь. Император же оказался недоступен для Гладкова. Закрытое совещание, срочные государственные дела, невозможность немедленного приёма. Секретари готовы были сказать всё что угодно, с большой вежливостью, но с прозрачным пониманием, что никто их к императору сейчас не пропустит. Гладков же был достаточно стар для того, чтобы понять невозможность пробиться на приём к Борису, несмотря на все заслуги собравшейся перед дверьми «коалиции».

Вместо Императора их принял великий князь Всеволод. Младший брат Бориса не походил на человека, которому нравятся длинные объяснения. Он сидел в малой зале, быстро листал бумаги и явно раздражался всё сильнее по мере того, как в тексте появлялись слова «Академия», «ограничение контактов», «родовые интересы» и «деловой партнёр».

— Читалов, — сказал он, не поднимая глаз. — Опять Читалов. У меня складывается впечатление, что этот юноша умудряется создавать государственные проблемы даже когда спит.

— Ваше высочество, — начал Гладков.

— Не надо вступлений. Я уже понял: Академия что-то спрятала, Гладковы недовольны, Тайная полиция насторожилась, военные вспомнили о поставках. Почему это не может подождать государя?

Сомов ответил первым:

— Потому что Кривцова убили почти сразу после того, как Читалов вышел на него. Потому что Кривцов связан со старой схемой магического отдела. Потому что имя Сухопарского не существует в реестрах, но проходит по деньгам. Потому что Читалов может оказаться единственным живым человеком, который связал нынешнее дело с прошлым. Помните, сколько проблем вскрылось, когда Читалов взялся за Воробьёвых всерьёз? — Сомов выдержал паузу, смотря великому князю прямо в глаза. — Думаю, этот молодой человек способен сделать ещё очень многое, и оставлять его просто так не стоит.

Великий князь откинулся в кресле.

— Помню. Горячий парень. Неприятностей от него много, но трусом не выглядит.

Наталья, которую старый Гладков всё же не сумел оставить дома, шагнула вперёд.

— Он спас мне жизнь, ваше высочество. И не только мне.

Всеволод посмотрел на неё.

— Вы говорите как человек, для которого это лично.

— Так и есть.

— Честно. — Он резко поднялся. — Хорошо. Если Академия решила держать героя Империи в подземелье, пусть объяснит это мне лично.

Стоящий у стены секретарь побледнел. Тот давно привык к быстрым решениям крайне энергичного Всеволода, но раньше его действия не соседствовали с возможностью прямого столкновения со столь могущественной структурой, как Академия.

— Ваше высочество, обычный порядок требует предварительного согласования с ректоратом.

— Прекрасно. Согласуем у ворот.

Михаил Читалов

Меня перенесли в нижние отделения казематов почти без сознания. Когда я окончательно пришёл в себя, понял сразу: это уже не камера.

Камера была грубой. Эта комната была страшной. Каменный зал с низким сводом. Металлическое кресло в центре рунического круга. Контурные дуги, уходящие вверх, как рёбра огромной клетки. Диагностические кристаллы на стойках. Защитные стеклянные ширмы. Пластины, ремни, приборы, похожие не на учебную маготехнику, а на инструменты для истязания людей. И не сказать, чтобы в Академии когда-то обучали дознавателей с настолько «радикальными» методами.

Меня положили внутрь этого прибора, накрепко закрепив конечности ремнями. Тут же на грудь поставили пластину, вдоль позвоночника поставили иной аппарат, а третий ставили вплотную к вискам два кристалла, отчего внутри головы пробивало холодом.

— Михаил Алексеевич, — сказал пожилой диагност в тёмном халате. — Постарайтесь не сопротивляться. Это снизит болевые эффекты.

— Как трогательно. А если буду сопротивляться?

— Болевые эффекты возрастут.

— Честный человек. Почти приятно.

Давление появилось изнутри, словно чужие руки расправили мне лёгкие слишком широко. Вдох стал огромным, холодным, болезненным. Дуги над креслом загудели, на левой стойке вспыхнул серо-голубой кристалл. Затем меня прострелило болью вдоль всего тела, отчего я выгнулся непроизвольно, сжав челюсти так, что зубы едва не крошились.

— Не спешите, — проговорил один из диагностистов. — Нельзя повреждать объект.

Они глушили один контур, чтобы проявить другой. Огонь заливали холодным белым давлением. Воздух сдавливали, пока темнело в глазах. Потом через височные пластины пускали короткие импульсы страха — не настоящий страх, а магическую подделку телесной реакции, чтобы контур отвечал так, как отвечал бы при угрозе жизни. Меня бросало то в жар, то в холод.

Боль пришла не в тело. Глубже. В место, где, по здравому смыслу, не должно быть никаких приборов, пластин и чужих рук. Синий отклик вздрогнул на самом дне. Центральная стойка вспыхнула сразу тремя кристаллами, два тут же потемнели, третий пошёл трещинами.

— Шкала не держит.

— Повторить.

— Нельзя.

— Повторить.

Синий слой поднялся холодной яркой линией. Не пламя наружу, ещё нет, но уже предвестие. Металлические дуги покрылись инеем, а край пластины на груди почернел от жара.

— Проводимость не врождённая, — сказал пожилой диагност. — Это не родовая сила, как мы думали раньше.

— Тогда что?

— Не знаю…

Процедура пошла дальше. И стала опасной даже для них. Они попытались вызвать синий слой полностью, удерживая огонь и воздух раздельно. Рунный круг под креслом начал гудеть ниже. Стекло перед одной из ширм дало трещину. Молодой диагност отступил, но человек магического отдела, стоявший рядом, наоборот, шагнул ближе.

— Ещё немного.

— Нельзя, — сказал пожилой.

— Продолжать.

— Контур может сорваться.

— Объект стабилизирован.

— Это не стабилизация!

Я уже не мог говорить. Синий свет поднимался по позвоночнику к горлу. Ощущение было такое, словно меня собираются разомкнуть изнутри, и то, что выйдет наружу, будет иметь только приблизительное отношение ко мне.

В этот момент в зал вошёл Толстой, абсолютно спокойно и тихо, но в мгновение все замолчали. Ректор был стар, сух, почти хрупок, но это была старость мага, которого в Академии боялись и уважали больше, чем большинство живых министров. Его присутствие изменило само давление в комнате. Диагносты отступили. Человек магического отдела выпрямился, но впервые за всё время потерял выражение мёртвого спокойствия.

Толстой не смотрел на него.

Он смотрел на меня. На дуги. На показатели. На почерневшую пластину. На красный огонь, удерживаемый сбоку. На воздушный слой, зажатый позвоночным контуром. На синий свет, который ещё дрожал под кожей.

— Остановить, — сказал ректор.

— Ваше превосходительство, процедура…

— Остановить.

Второй раз спорить не захотел никто.

Контуры начали гаснуть один за другим. Ремни не сняли, но давление ослабло. Я вдохнул и закашлялся. В груди болело так, словно туда забили раскалённые гвозди.

Толстой подошёл к диагностической стойке.

— Кто санкционировал перевод в нижний блок?

Человек магического отдела заговорил слишком быстро:

— Ситуация требовала немедленной стабилизации…

— Я спросил не о вашей литературе. Кто санкционировал?

— Ясно.

Старик повернулся к пожилому диагносту:

— Вывод. Кратко.

Тот сглотнул:

— Происхождение сил определить невозможно. Это не родовая магия. С таким наши приборы не были готовы столкнуться.

Толстой закрыл глаза. На несколько секунд он показался не просто старым, а уставшим от всего человеческого рода. Потом произнёс тихо:

— Дар не вырос. Его привили. — Толстой выдохнул, потерев лицо так, будто пытался загладить все свои многочисленные морщины. — Это было позднее пробуждение, но не семейной силы. Это искусственно собранная сила, вмешательство и очень давнее. — Он посмотрел на человека магического отдела. — Если это произошло в детстве, речь идёт о преступлении против человеческого естества, с которым мы до того ни разу не встречались. Если вы продолжите грубое воздействие, вы можете разрушить не только его магию, но и тело.

— Необходимо полное исследование…

— Не вами. — Старик повернулся к служащим: — Снять силовую фиксацию. Оставить медицинское удержание. До моего распоряжения и до осмотра Распутина к Читалову больше никто не прикасается. Собрать Совет заново. Все документы отныне только через меня.

Он не успел договорить. Сверху пришёл гул. Низкий, протяжный, тяжёлый. Каменный зал дрогнул. Защитные ширмы едва слышно зазвенели. Где-то наверху завибрировали трубы, а по стенам прошёл слабый отблеск внешнего купола.

В зал вбежал служащий.

— Ваше превосходительство! Прибыл Григорий Ефимович Распутин. Императорская дирижабельная служба. Посадка на верхней площадке.

Толстой медленно повернул голову.

— Уже?

— Да. Скоростной дирижабль. Почти без остановок.

— Это всё?

— Нет. У ворот стоит императорский экипаж великого князя.

— Всеволод приехал?

— Да. Вместе с ним глава Гладковых, его внучка, рядом Сомов и Курков.

— Приплыли…