Я медленно обошёл камеру, держась на расстоянии от решётки. Кровать прикручена к полу, лавка тоже, кувшин глиняный, толстый, без острых краёв, кружка металлическая, потерявшая уже всю эмаль, но такая тупая и тяжёлая, что из неё ничего не сделаешь даже при большом желании. Вентиляционная щель под потолком слишком узкая даже для руки ребёнка, зато воздух через неё шёл ровно, значит, где-то выше была общая шахта, которую активно обслуживали. Пыли почти не осталось, мусора нет, стены вычищены, камни подогнаны плотно. Никакой человеческой ошибки, никакой забытой ложки, крючка, плохо закреплённого прута или щели, куда можно было бы сунуть обломок. Академия точно подготовила клетку так, чтобы внутри можно было содержать не самого слабого мага.

С трудом я присел у стены и провёл пальцами над рунными линиями пола, не касаясь. Контур не давил постоянно, иначе я бы не смог вызвать синий отклик даже на пару секунд. Значит, камера работала иначе: ждала всплеска, считывала намерение, реагировала на направленную силу. Почему надо мной уже сейчас не расправились? Совет кого-то ждёт? Неясно. Однако сомневаюсь, что Лебедев сможет оставить у себя эксклюзивную возможность единолично надо мной властвовать. Значит, кто-то либо расширил решение Совета, либо воспользовался лазейкой между словами «наблюдение», «безопасность» и «изоляция». А если Академия умела так ловко превращать одно в другое, то мои шансы на честное разбирательство падали быстрее, чем уважение к местному праву.

Я отломил крошечный кусок штукатурки и бросил к решётке. Камешек ударился о прут и упал. Никакой реакции. Второй я кинул сильнее — тот отскочил в коридор, и руны даже не дрогнули. Предметы система пропускала. Тогда я попробовал воздух. В паре сантиметров от металла линии вспыхнули жёлтым, поток развалился, а по пальцам прошёл слабый укол, не разряд, а предупреждение. Я повторил ещё тише, осторожнее и получил тот же ответ, только слабее. Значит, защита реагировала не на сам воздух, иначе вентиляция давно держала бы клетку в тревоге. Она ловила магическое намерение.

Огонь дал более неприятный результат. Я зажёг на пальце маленькую красную искру, не атаку, не вспышку, просто точку нагрева, и приблизил её к пруту, не касаясь. Металл чуть потемнел, но руны мгновенно перестроились: одна линия ушла в сторону, вторая вспыхнула холодным белым, третья потянула тепло из искры, как сухая земля тянет воду. Огонь не погас сразу, но начал худеть, тускнеть, терять форму, словно камера не просто блокировала силу, а пробовала её на вкус, записывая, как именно я действую. Я убрал руку и невольно усмехнулся: меня посадили не в камеру. Меня посадили в экзамен, который умеет бить током и становится умнее после каждого неправильного ответа.

Огонь отдельно она ела. Воздух отдельно рассеивала. Значит, нельзя было биться в лоб, нельзя было повторяться, нельзя было давать системе время привыкнуть. Я снова сел у решётки и начал смотреть на мерцание рун уже не как заключённый, а как инженер, которому подсунули чужую схему без пояснений. Большая часть линий шла вдоль прутьев, но между третьим и четвёртым, ближе к полу, сходились сразу три тонкие жилки. Если ударить не по металлу, а по месту, где защита решает, куда деть мою силу, можно заставить её ошибиться.

Я долго ловил ритм. Руны пульсировали неравномерно: короткая вспышка, пауза, слабый отклик у нижнего узла, потом переток вверх. Воздух я сжал в узкий клин, не рывок, а плотную иглу давления, внутрь вложил тонкий огненный импульс, почти тепловую жилку, спрятанную в движении. На полигоне Лебедев наверняка назвал бы это дикостью, но сейчас его отсутствие радовало меня почти так же сильно, как возможность однажды ударить его этим же клином в лицо. Ритм повторился. Раз. Пауза. Два. Слабый отблеск. Я ударил.

Клин вошёл в узел сухо, без красивого взрыва, но с треском, похожим на ломающийся лёд. Рунная жилка мигнула, потемнела, по металлу пошла тонкая чёрная полоса, и на мгновение в груди вспыхнула радость: получилось. В следующую секунду клетка ответила. Часть моего же удара развернулась внутрь, воздух саданул в грудь, огонь лизнул плечо, оставляя резкую боль под рубашкой, и меня швырнуло на пол так, что из лёгких выбило весь воздух. Я лежал на камне, глотая кровь и пыль, а в ушах звенело, как после близкого выстрела. Больно, грязно, неэффектно. Зато на решётке остался след.

За стеной кто-то засмеялся.

Смех был хриплый, сухой, будто его долго не использовали по назначению. Я резко повернул голову. Звук пришёл не из коридора, а из соседней камеры или из вентиляционного стыка, куда уходила щель под потолком. До этого там не было ни вздоха, ни шороха, и потому чужой голос прозвучал почти как продолжение самой стены.

— Первый узел всегда самый сладкий, — сказал он. — Потом клетка начинает злиться.

Я медленно сел, придерживая обожжённое плечо. В голове сразу вспыхнули десятки вариантов: подсадной, сумасшедший, старый заключённый, часть испытания, иллюзия от удара током. Все они были плохими, но молчать было ещё хуже.

— Кто здесь?

— Вопрос новичка.

— Тогда ответьте старику.

Снова смешок. Теперь ближе. Или просто мне так показалось.

— Умный. Значит, ещё не совсем сломали.

— Имя?

— Здесь имена портятся быстрее хлеба. Был студент. Потом ассистент. Потом ошибка. Потом перестал читать собственные дела, чтобы не расстраиваться.

Голос тянул слова обрывками, но в нём не было простого безумия. Сломанность, усталость, осторожность присутствовали, но никак не безумие. Он прекрасно понимал, где они находятся, но знал достаточно, гораздо больше меня самого.

— Где мы?

— Там, куда официальные журналы не любят смотреть. Верхний уровень внутренних казематов. Тебе повезло.

— Это называется повезло?

— Нижний контурный блок хуже камеры. Здесь держат. Там вскрывают.

Слова были сказаны почти буднично, и от этого мороз прошёл по спине. Если верхний уровень — только клетка, то ниже находилось то, ради чего меня сюда и тащили.

— Сюда сажают студентов?

— Когда как. Опасных, неудобных, мешающих, слишком амбициозных, разных. Можете выбрать, кто вы именно такой.

— Что вы знаете о Сухопарском?

Пауза стала такой долгой, что я уже решил: попал. Голос либо понял слишком много, либо испугался слишком сильно.

— Значит, дошёл, — наконец произнёс он.

— Кто такой Сухопарский?

— Не человек.

— Псевдоним?

— Можешь считать и так, но я бы сказал, что это такая же часть проекта, как и ты. Академия не всегда ждёт, пока люди вырастут, а то, что сделали с тобой, ты ещё не мог запомнить лиц.

— Что именно сделали⁈ — спросил я.

Стена молчала.

— Эй!

Ответа не было. Ни кашля, ни смешка, ни движения. То ли сосед сам решил оборвать разговор, то ли его заставила система, то ли он сказал ровно столько, сколько мог, и теперь снова стал частью казематов. Я ударил кулаком по стене и получил только боль в костяшках. Прекрасно. Загадок прибавилось, ответов нет, зато снизу меня, вероятно, ждёт блок, где «вскрывают».

Я закрыл глаза и полез туда, куда не любил смотреть. Чужое тело. Чужая фамилия. Настоящий Михаил, который умер или исчез, оставив мне сестёр, долги, врагов, кровь и контур. Моя прошлая смерть, огонь, дым, боль в лёгких. Пробуждение здесь. Две жизни, наложенные неровно одна на другую. Было ли это частью эксперимента? Хотелось бы сомневаться, но я даже примерно знал ответ.

Синяя сила пробудилась где-то внутри груди. Руны решётки начали мерцать неровно, не вспыхивая сразу. Я не стал концентрировать её для удара, но просто позволил этой пустоте коснуться повреждённого узла, и тот на миг исчез из общей сети, словно защита закрыла глаза на один крошечный участок.

Этого хватило.

Я оторвал нитку от обожжённого края рубахи, смешал её с пеплом с плеча и пылью с пола, сжал всё тончайшим воздушным импульсом и протолкнул через мёртвый участок решётки. Не атака. Не побег. Сигнал. Нитка и пепел ушли в коридор — может, к голему, может, в вентиляцию, может, под дверь соседней камеры. Я не знал. Главное, они прошли.

Камера взвыла.

Разряд ударил уже не через решётку, а через пол. Тело выгнуло так, что я едва не сломал себе шею, зубы клацнули, мышцы свело, мир стал жёлто-белым и беззвучным. Когда удар отпустил, я лежал на боку, вцепившись пальцами в камень, и какое-то время просто пытался вспомнить, как дышать. Сознание не потерял. Значит, победил, насколько вообще можно победить, валяясь на полу и пахнув палёной тканью.

Шаги появились быстро.

Не одиночная тяжёлая поступь голема. Люди. Несколько. Сухой стук каблуков, шорох ткани, металлический звон инструментов. У решётки вспыхнул свет, и я поднял голову. Пришли не обычные стражи. Двое в тёмных халатах контурной диагностики — пожилой с длинным лицом и серебряной оправой очков, молодой почти без выражения, с футляром инструментов. За ними человек в серой ведомственной форме с жетоном магического отдела, двое стражей и голем у поворота.

Они смотрели на меня не как на студента. И даже не как на заключённого. Как на прибор, который внезапно начал вести себя опаснее инструкции.

— Синий отклик подтвердился, — сказал молодой диагност.

— Узел повреждён, — добавил старший, глядя на решётку.

Человек с жетоном магического отдела не повысил голоса, но от его спокойствия стало только хуже.

— Перевод ускорить. Нижний блок готов?

— Готовность была назначена на утро.

— Значит, будет сейчас.

Я сел, прислонившись спиной к кровати. Тело хотелось оставить на полу и уйти без него, но такой роскоши не предлагали.

— Вы будете переведены в более безопасное место.

— Для меня или для вас?

Ответа не последовало. Старший диагност коснулся решётки металлическим жезлом, и руны вспыхнули, перестраиваясь. Они собирались открыть дверь, не снимая контура полностью. Миг переключения. Миг, когда одна система отпускает, а другая ещё не схватила. И этим мигом нужно было воспользоваться, чтобы вырваться из клетки.

Я опустил взгляд, будто смирился. Решётка щёлкнула. Один прут дрогнул, дверца пошла в сторону.

— Не делайте глупостей, — сказал человек магического отдела.

— Поздно предупреждать.

Я бросил кружку не в него, а в лампу за спинами стражей. Металл ударил по стеклу, свет качнулся, тени рванулись по стенам. Одновременно я поднял пыль с пола и ударил воздушным рывком в лица первых двоих. Молодой диагност вскрикнул, старший отшатнулся, человек с жетоном шагнул назад, но не упал. Первый страж попытался выставить дубинку, я ушёл ниже, врезался плечом ему в корпус, почувствовал боль во всём теле, но он тоже потерял равновесие. Второй схватил меня за рукав, и я коротким огнём ударил не по коже, а по застёжке его браслета. Металл раскалился, страж выругался и дёрнулся, отпуская.

Голем у поворота загорелся кристаллическим глазом. Я схватил обломок кружки с пола, острый край разрезал ладонь, но боль только прояснила голову. Пыль, воздух, кровь, короткий рывок — осколок полетел прямо в кристаллический глаз. Не пробил, конечно, но поднятая пыль села на поверхность, глаз мигнул, сбился на долю секунды, и этой доли хватило. Я проскочил в коридор, ударился плечом о стену, оттолкнулся воздухом от пола и побежал.

Казематы оказались не парой камер под Академией, а целым подземным уровнем, старым, живым и слишком большим, чтобы быть простой дисциплинарной мерой. Двери без имён, номера на металлических пластинах, руны, переписанные поверх старых линий, запах озона, пыли, лекарств и чего-то гнилого. За одной дверью кто-то закашлялся. За другой послышался стук, будто человек бил камнем о камень. За третьей стояла такая тишина, что лучше было не думать, почему. Это была система, созданная давно, ухоженная достаточно хорошо, чтобы не быть забытым подвалом, и скрытая достаточно глубоко, чтобы наверху никто не задавал лишних вопросов.

Я свернул направо, потому что слева уже топали стражи. Передо мной возникла лестница. Я взлетел на первые ступени, воздух под ногами сорвался, колено ударилось о камень, но я снова поднялся. Сзади крикнули приказ, по стенам побежала защитная сеть. Ловушка вспыхнула на середине пролёта, и я прыгнул не вверх, а вбок, на стену, на миг прижавшись к ней воздушным рывком. Получилось криво, пальцы сорвались, плечо вспыхнуло болью, зато красная линия ударила не в грудь, а по краю пальто. Ткань задымилась, я скатился на следующую ступень, схватился за перила и почти рухнул на площадку.

Внизу уже шёл голем. Вверх поднимались двое стражей.

Я бросил в них не пламя, а воздух с пылью: из старых швов, из-под ступеней, с собственного рукава. В глаза, в рот, в нос. Не смертельно. Очень неприятно. Первый закашлялся и сбился с шага, второй вслепую махнул дубинкой, и удар пришёлся мне по плечу. Перед глазами вспыхнуло белым, но я проскользнул между ними, толкнул одного бедром, другого плечом, едва удержался на ногах и вылетел в следующий коридор.

Там была развилка. И табличка, на которой я всего на мгновение остановил взгляд.

М. А. Ч. Михаил Алексеевич Читалов или кто-то другой с теми же инициалами. Я шагнул ближе.

Пол вспыхнул. Защитная сеть поднялась мгновенно. Красные линии обвили ноги, ударили вверх, впиваясь в тело тяжестью и болью. Я попытался рвануть воздухом, но магия сорвалась. Огонь вспыхнул на ладони и погас, словно его залили расплавленным свинцом. Синий отклик шевельнулся в груди, холодный, злой, но слишком глубокий, слишком медленный. Сзади навалились. Первый удар пришёлся в спину, второй — по руке, меня сбили на камень, я успел перевернуться, ударить ногой кому-то в колено, увидеть лицо человека с жетоном магического отдела, всё такое же спокойное, почти скучающее.

— Держать.

На запястье защёлкнулся браслет. Мир моментально стал будто тише. Я перестал ощущать давно ставшую привычной магию.

Огонь провалился внутрь. Воздух рассыпался на бесполезные куски. Синий огонь не исчез, но свернулся, как зверь, которому вонзили крюк в шею. Боль от браслета была не электрической, а глубже, в самом контуре, и потому куда страшнее. Я попробовал подняться, но тело не послушалось. Камень под щекой был холодный, в губах снова стояла кровь, а где-то впереди всё ещё висела табличка с почти стёртыми инициалами.

— Немедленно в нижний блок, — сказал человек магического отдела. — До прибытия Распутина объект должен быть стабилизирован.

Объект. Слово почти не удивило. Зато удивило другое: стражи не стали моментально исполнять приказ, а, наоборот, колебались. Один смотрел на меня, другой немного в сторону, видимо на распоряжение в руках чиновника.

— Приказ Совета был о лекарском удержании, — сказал он неуверенно.

Человек с жетоном повернулся к нему очень медленно.

— Приказ расширен магическим отделом.

— Здесь нет подписи ректора.

В коридоре стало тихо. Даже я, лежащий на камне с браслетом на запястье, на секунду забыл про боль.

Второй страж тоже посмотрел на документ.

— И печать не академическая. Соответственно, приказ не может быть моментально исполнен.

Голос ведомственного стал мягче, а значит, опаснее.

— Вы не понимаете важности ситуации.

Первый страж сглотнул, но не отвёл глаз.

— Возможно. Но я понимаю, что за незаконный перевод особого императорского стипендиата в нижний блок отвечать будем мы. Не вы.

Чиновник сделал странный жест, а после оба стража моментально изменились в лицах. Они синхронно кивнули и просто потащили вперёд. Я же увидел в глазах чиновника усталость от упрямства стражей.

— Вы ещё кровью умоетесь… — единственное, что я успел сказать до того, как на голову мне накинули плотный мешок.