Михаил Читалов

Я очнулся от холода, пронизывающего всё тело. Каменного, сырого, въедливого, забирающегося под кожу и заставляющего тело вспоминать, что оно всё ещё живо, даже если ему самому это не очень нравится.

Потом пришла боль. Голова страшно гудела, будто я засунул её внутрь церковного колокола, по которому со страшным усердием колотили молотом. Горло саднило, грудь отзывалась тяжестью, руки дрожали от слабости. Я попробовал вдохнуть глубже и тут же закашлялся. Воздух пах мокрым камнем, пылью, железом и чем-то горьким, похожим на остаточный след подавляющих артефактов.

Я открыл глаза. Потолок был низким, каменным, давно не видевшим руки профессионального строителя. В углу тускло горела лампа с жёлтым огоньком, заключённым в толстое мутное стекло. Не магическое пламя в красивом академическом светильнике, а грубый казематный фонарь, созданный не для уюта, а чтобы заключённый не смог сказать, что его держали в полной темноте. Кровать подо мной оказалась не кроватью даже, а узкой железной рамой с тонким матрасом и грубым одеялом. У стены — деревянная лавка. У другой — кувшин с водой и металлическая кружка. В противоположной стороне — решётка. Не каземат, конечно, но до норвежских тюрем совершенно уровень не доходил.

Я сел, и мир качнулся, но это ощущение не сопровождалось болью, что уже можно было назвать успехом. Хорошо хоть не мёртв, что уже не плохо.

— Ну здравствуй, Академия, — прохрипел я. — А я-то думал, отношения у нас развиваются слишком романтично.

Я вспомнил, как красное пламя ползло по рунам пола, как воздух срывал книги с полок, как синий огонь оказался горячее и холоднее всего, что я когда-либо чувствовал. Вспомнил лицо Лебедева. Не торжествующее. Не злое. Почти испуганное. Но не настолько испуганное, чтобы остановиться.

Я медленно поднялся. Ноги держали плохо. Левая ладонь была перевязана, на правом запястье темнел синяк в форме чьих-то пальцев или фиксирующего браслета. На груди под рубашкой обнаружился круглый след от диагностической пластины. Значит, меня обследовали. Раздели, проверили, снова одели. Прекрасно. Всё в лучших традициях академической заботы о студенте.

Шагнул к решётке, осторожно делая каждое движение. Сначала просто поднял ладонь к прутьям, не касаясь ничего вокруг. Воздух между рукой и металлом казался сильно плотнее. Я взялся за прутья и не заметил, как улетел в противоположную стену камеры. Пролетел всего пару метров, но впечатало так, что со стен посыпались остатки штукатурки.

Боль пронзила глаза, мощный разряд прошил тело от головы до пят, выбивая дыхание. В пальцах плясали искры, мышцы сводило, зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти.

— Понятно, — выдавил я, когда воздух наконец вернулся в лёгкие. — Гостеприимненько…

Решётка снова мерцала спокойно. Я поднялся не сразу. Сначала перекатился на бок, потом сел, потом, матерясь про себя, вернулся на кровать. Вероятно, ещё и сигнал тревоги. Если я попробую ломать прутья силой, меня либо вырубит, либо вызовет сюда охрану, либо сделает и то и другое.

Внутренние казематы Академии. Вот где я оказался. Раз уж меня засунули в каземат, то без решения Совета здесь точно не обошлось. И причём я был императорским стипендиатом, а значит, должна была быть санкция самого Толстого.

Но сколько прошло времени? Часы забрали, окна не имелось, но по затеканию конечностей легко сделать вывод, что валяюсь тут несколько часов, может, и вовсе сутки. Голод где-то рядом, а вот с жаждой сложнее. Я схватился за кувшин, понюхал воду, проверяя на яд, потом улыбнулся собственной паранойе, но затем с удовольствием сделал несколько мощных глотков. Вкус обычный. Или яд очень хороший. Хотя какой толк травить меня сейчас? Могли бы убить и без этого решения, списав всё на обезумевшего мага, которого оставалось только устранить как бешеную собаку.

Сообщили ли семье? Почти наверняка ответ был отрицательным. Академия не станет посылать Екатерине письмо: «Ваш брат, особый императорский стипендиат, заключён во внутренние казематы после неконтролируемого выброса синего пламени неизвестной природы, просьба не волноваться». Гладковым тоже не сообщат. Наталье — тем более. Официально меня, вероятно, держат в лекарском крыле под наблюдением, если вообще кто-то спросит. Лебедев умеет формулировать. Совет умеет молчать. Академия умеет закрывать двери так, что снаружи кажется: их никогда не существовало.

Второй вопрос: кто теперь контролирует ситуацию? Лебедев? Совет? Ректор Толстой? Магическое ведомство? Императорские люди? Тот неизвестный с лицом, которое я не смог запомнить после палаты? Или все сразу, каждый за свой кусок моей шкуры?

Третий вопрос был самым неприятным. Что я сделал не так? Перечень получался длинным: доверился Лебедеву, позволил ему стать куратором, не настоял на собственных людях внутри Академии, слишком открыто копал линию Сухопарского, слишком часто действовал сам, слишком поздно понял, что «полезный наставник» и «главная угроза» могут оказаться одним человеком.

Но если отбросить мелочи, оставалось одно.

Я посчитал Лебедева не такой большой угрозой, чтобы сразу направить против него все силы. Он помогал. Обучал. Прикрывал. Давал кабинет. Спорил со мной. Предупреждал. Иногда говорил вещи, которые действительно спасали. И именно этим стал опаснее обычного врага. Врага видно. Врага учитываешь. Врагу не позволяешь стоять у тебя за спиной с артефактом в руке. Лебедев стоял. И я вошёл к нему сам.

Я крикнул, призывая к вниманию, подождал, затем вновь крикнул. На этот раз дальше по коридору что-то шевельнулось. Большая тень у поворота повернула голову. Кристаллический глаз вспыхнул холодным светом. Голем. Разумеется. Кто же ещё?

— Мне нужен врач! — сказал я. — Или адвокат. Или хотя бы человек с чувством юмора.

Голем молчал.

— Понял. С юмором в Академии всё плохо.

Я сел обратно. Надо было искать выход. Физически вырваться будто было почти невозможно. Решётка бьёт током, стены, вероятно, укреплены, дверь в коридоре под охраной, магия гасится. Внешняя помощь — возможна, но только если кто-то узнает, где я. Носов может начать искать, когда я не вернусь. Екатерина поднимет тревогу в дворянских кругах. Наталья тоже присоединится к сестре, если узнает. Варвара Ольгова… вот она могла знать. Архивариус из старого рода, связанная с Синим залом, слишком много видящая внутри Академии. Но захочет ли она лезть? Да и зачем? Она мне ничем не обязана, так что нет никакого смысла в её прямом вмешательстве. К тому же она простой архивариус, пусть и с известной фамилией.

Я устроился на полу, скрестив ноги. Получилось глупо и неудобно. Медитацией я в прошлой жизни не занимался, если не считать тех минут в кабинете, когда хотелось уволить сразу двенадцать человек, но приходилось сначала досчитать до десяти.

Огонь я знал, плохо и рывками мог им пользоваться, но знал. С воздухом сложнее, зато всё чаще чувствовал средой, а не стихией. Но что за синий огонь? После кабинета Лебедева он больше не был далёким отблеском. Я помнил его. Помнил температуру, цвет, пустоту, страшную силу. Помнил ощущение, что он не просто горит, а выжигает само право вещи оставаться прежней. Не обычная стихия. Не просто пламя.

Только боль в груди, зуд в ладонях, тяжесть в голове и злость. Много злости. На Лебедева. На себя. На Академию. На то, что снова оказался не игроком, а предметом на столе. Злость мешала. Обычный огонь на неё отзывался охотно, но синий — нет. Он лежал глубже. Ему, казалось, было всё равно, злюсь я или боюсь.

Дыхание стало ровнее. Камера, холод, решётка, голем, боль — всё отступило чуть дальше. Внутри появились обычные огненные нити. Красные, тёплые, резкие. Рядом — более широкое ощущение воздуха, как движение вокруг невидимого центра. Я опустился ниже, туда, где раньше старался не смотреть.

Там было темно, и в этой темноте медленно мерцал синий свет. Скорее крошечная трещина в чём-то большом и закрытом. Я осторожно потянулся к ней. Свет не отозвался. Тогда я перестал тянуть и просто стал рядом. Мысленно. Терпеливо. Насколько мог.

Не знаю, сколько прошло времени. Потом на ладони стало холодно. Я открыл глаза. На коже горело голубое пламя.

Небольшое. Тихое. Оно лизало пальцы тонкими язычками, не причиняя боли. Цвет был не таким яростным, как в кабинете Лебедева. Скорее глубоким, плотным, с белым краем у основания. Я чувствовал его температуру, но оно не жгло меня. Камера в его свете стала иной: прутья решётки почернели, руны на стенах проявились ярче, а воздух вокруг ладони чуть дрожал.

— Вот ты какой, — прошептал я.

Пламя шевельнулось. Обычный огонь хотел вверх, хотел жрать, хотел расширяться. Синий не хотел. Он просто был. Холодный в основе, невозможный по температуре, плотный, как мысль, которую нельзя додумать до конца.

Потом руны камеры вспыхнули. Сначала на полу. Потом на стенах. Затем тонкие линии пробежали по решётке, и весь каземат ответил низким гудением. Пламя на ладони вздрогнуло. Я попытался удержать, но синий свет словно придавили сверху невидимой плитой. В груди что-то кольнуло, пальцы онемели. Пламя моментально погасло.

— Понял, — сказал я тихо. — Без внешней помощи не выйдет.

Дом Гладковых

Гладковы привыкли к гостям. К купцам, чиновникам, военным, иностранцам, просителям, благотворителям, артистам, поставщикам, врачам и людям, которые приходили с таким видом, будто их дело не терпит ни минуты, а потом полчаса путались в собственных бумагах. Но Ольговы не приходили просто так. Тем более молодая женщина из старой ветви, чьё имя в московском обществе и без того произносили осторожнее, чем положено для простой академической архивариусши.

Карета остановилась у бокового входа, что само по себе было знаком. Варвара не хотела парадного шума, но и не скрывалась как проситель. Слуги встретили её со всей положенной вежливостью. Поклон, приглашение, снятый плащ, вопрос о чае, немедленная передача имени наверх.

Она была одета скромно, почти академически: тёмное платье, высокий ворот, тонкие перчатки, волосы убраны строго. Но ткань, посадка, едва заметная вышивка на манжетах и то, как слуги сами выпрямлялись в её присутствии, выдавали больше любых украшений. Кольцо на пальце, как всегда, было развёрнуто камнем к ладони.

Наталья вышла к ней первой.

— Варвара Андреевна, — сказала она, не скрывая удивления. — Не ожидала увидеть вас у нас.

— Я бы предпочла не приходить, Наталья Сергеевна.

— Значит, дело неприятное.

— Да.

Через несколько минут Варвару принял старый Гладков.

Он не стал устраивать встречу в большом кабинете. Вместо этого велел подать чай в малый зимний сад — застеклённое помещение при внутреннем дворе, где среди лимонных деревьев, китайских карликовых сосен и тёплого влажного воздуха можно было говорить тише, чем в кабинете, и слышать больше, чем в гостиной.

Старик сидел в кресле у круглого стола. Болезнь давно иссушила его тело, но глаза оставались ясными. Наталья стояла рядом, не садясь, пока дед не сделал ей короткий знак.

— Варвара Андреевна, — произнёс глава дома Гладковых. — Ваше появление — честь для нашего дома. И, полагаю, проблема для чьего-то другого.

— Возможно, и для вашего тоже.

— Тогда начнём с чая. Плохие новости лучше входят в дом, когда их хотя бы встретили прилично.

Слуга разлил редчайший китайский чай и исчез так бесшумно, как умели исчезать только в домах, где секреты ценились не меньше серебра. Гладков немного помолчал, глядя на гостью.

— Простите старику прямоту. Почему Ольгова служит в архиве Академии на должности, которая по весу не соответствует её фамилии?

Наталья бросила на деда быстрый взгляд. Вопрос был слишком личным для начала беседы, но старый Гладков прожил достаточно, чтобы иногда позволять себе такую роскошь.

Варвара не смутилась:

— У каждого человека есть своё дело. Не всем нужно сидеть по дорогим ресторанам и каретам из золота. Но сейчас не об этом. Я пришла из-за Михаила Читалова.

— Что с ним?

Варвара повернулась к ней.

— Его задержали. После инцидента в кабинете профессора Лебедева Совет счёл его слишком опасным элементом. Сейчас он, вероятнее всего, находится во внутренних казематах Академии под контурным удержанием.

Чашка в пальцах Натальи звякнула о блюдце.

— В казематах?

— Да.

— Он ранен?

— Данных нет. После выброса его перевели под охрану. Официально — ради безопасности студентов и самой Академии. Неофициально — потому что результаты, представленные Совету, неполны и, возможно, поддельны.

Гладков перестал улыбаться.

— Поддельны кем?

— Я не могу доказать. Пока.

— Но можете предположить.

— Могу. И это предположение приведёт меня к людям, которым мой род пока не готов открыто бросать вызов.

Старый Гладков медленно поставил чашку.

— Расскажите то, что можете.

Варвара сложила руки на коленях.

— Сила Михаила Алексеевича имеет не обычное происхождение. В Академии это знают или, по крайней мере, подозревают. Его отец незадолго до смерти подал запрос именно в этот раздел. Теперь Михаила обвиняют в неспособности контролировать магию, но есть признаки, что выброс был спровоцирован внешним артефактом.

— Лебедев, — тихо сказала Наталья.

Варвара не подтвердила и не опровергла. Старый Гладков смотрел на неё долго, затем вздохнул, легко постучав по подлокотнику кресла.

— Гладковы не лезут в дела Академии. Никогда. Это не купеческая контора и не министерский подряд, где можно найти цену, посредника или слабую печать. Академия — отдельная держава внутри Империи. Старые дома, которые забывали это, потом долго вспоминали.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете, о чём просите.

— Да.

Наталья резко повернулась к деду.

— Он спас меня.

— Знаю.

— Трижды за сутки, дедушка. Если бы он не бросился на нашу защиту, то я бы сейчас здесь не сидела.

— Я помню, Наташа.

— Тогда мы должны помочь.

Старик прикрыл глаза.

— Должны — плохое слово в политике. Ты достаточно умна, Наталья, чтобы понимать цену таких действий с нашей стороны.

— Это долг жизни. — Наталья в одно мгновение стала страшно серьёзной. — Мы должны его вернуть.

Наталья не опустила взгляда. Старый Гладков вздохнул.

— Варвара Андреевна, что вам нужно от нас?

— Пока нужно организовать давление. Официальный запрос о местонахождении Михаила Читалова от дома Гладковых как его деловых партнёров и свидетелей его заслуг перед вашей семьёй. Параллельно — письмо в Тайную полицию, не через обычную канцелярию, а лично Сомову. Контакты с ним у вас есть — это я знаю. А он знает Михаила, так что просто так делу не даст пропасть. Если Академия поймёт, что исчезновение Читалова заметили сразу три стороны, держать его в тишине будет сложнее.

— А ваш род?

— Ольговичи пока не вступают в игру. Я не имею достаточного влияния в семье, чтобы направить ресурсы на это.

— Значит, играть будем вежливо. — Гладков кивнул, поднял руку, и у двери сразу появился слуга. — Писаря. Старшего поверенного. Срочно.

Екатерина Читалова

Екатерина закончила работу поздно. Позднее, чем собиралась. Сначала задержался поставщик муки, потом управляющий цехом прислал расчёты, где цифры не сходились на неприятную сумму, потом пришлось проверять новые заказы на газировку, потом повар сообщил, что один из молодых помощников испортил партию грибной основы для концентратов, и Пётр Иванович Звёздин собирается либо учить его ремеслу, либо закопать в мешке соли. С этим тоже пришлось разбираться, потому что шеф, добрейший человек с лицом мясника из кошмара, в такие минуты становился опасно убедительным.

К моменту, когда Екатерина вышла из ресторана, стрелки часов уже перевалили далеко за обычное время. Она только на улице вспомнила, что не сказала Сергею точный час. Это было глупо. После всего случившегося — совсем глупо.

Но день оказался длинным, Михаил был в Академии, Носов занимался какими-то своими делами, а у входа обычно дежурил один из людей охраны. Сегодня у двери тоже стоял человек. Правда, новый. Екатерина помнила лица почти всех, кого Носов поставил к ресторану, а этого видела, кажется, впервые.

Он поклонился:

— Сергей задерживается, Екатерина Алексеевна. Просил подождать несколько минут.

— Вы от Степана Кузьмича?

— Так точно.

Екатерина посмотрела на него внимательнее. Молодой, крепкий, пальто простое, шапка низко надвинута, руки в перчатках. Ничего странного. Именно это и было странным. Люди Носова не выглядели одинаково, но в них почти всегда чувствовалась особая собранность. Этот держался правильно, но пусто. Как актёр, выучивший позу.

— Как ваша фамилия? — спросила она.

— Мельников.

Она не знала Мельникова. Осенняя прохлада вдруг стала резче.

— Я подожду внутри, — сказала Екатерина.

— Сергей просил на улице. Машина вот-вот…

Она уже повернулась к двери ресторана. В этот момент у тротуара резко остановился автомобиль. Дверца распахнулась. Екатерина успела только вдохнуть, чтобы крикнуть.

Молодой «охранник» схватил её за плечо. Из машины выскочил второй человек, зажал ей рот ладонью с резким химическим запахом. Она ударила каблуком по ноге первому, локтем — назад, попала кому-то в скулу и услышала короткое злое ругательство. Почти вырвалась. Почти.

Третий вывернул ей руку. Боль вспыхнула от плеча до пальцев. Екатерина попыталась укусить ладонь у рта, но запах стал сильнее, голова поплыла. Мир не исчез сразу. Он начал рваться кусками: свет фонаря, испуганное лицо официанта за стеклом, чёрный бок автомобиля, чья-то перчатка, стук каблука по мостовой.

Её грубо затолкнули внутрь, дверца громко хлопнула, и машина рванулась с места, скрипя шинами по брусчатке.