Лебедев

Профессор Лебедев не любил встречаться вне Академии. За её стенами всё становилось грубее. Слишком много случайных глаз, случайных ушей, случайных извозчиков у ворот, лакеев в прихожих, гуляющих парочек в аллеях и праздных людей, которые ничего не понимают, но всё замечают. Академия была иной. Там каждый камень, каждый коридор и каждый служебный пропуск существовали в системе, которую можно было читать, обходить или заставлять работать на себя.

Но сегодняшний разговор нельзя было вести в Академии. По меньшей мере не после того, что случилось.

Человек напротив стоял у окна съёмной квартиры на втором этаже тихого дома неподалёку от Поварской. Шторы были задёрнуты. Лампа горела тускло. На столе лежали две пары перчаток, закрытый футляр с инструментами и тонкая папка без печатей.

— Он снова вышел из-под контроля, — сказал незнакомец. — Сначала Академия, потом фабрика, потом суд, теперь Кривцов. Вы уверяли, что он будет держаться ближе к вам.

— Я уверял, что его можно направлять. Не держать.

— Разница стала слишком дорогой.

Лебедев стоял у стола, не садясь. В пальцах он перекатывал гладкий серый камень, ещё не активированный, но уже неприятно тёплый.

— Воробьёвы должны были держаться дольше, — произнёс он. — Они должны были давить, угрожать, вынуждать Читалова раскрываться постепенно. Вместо этого их вскрыли слишком быстро. Тайная полиция потянула не ту нитку, а государь решил сделать из них показательный костёр.

— Вы говорите так, будто сожалеете о коррупции в армейских поставках.

— Я сожалею о потере управляемого раздражителя, крайне удобного в использовании. Много ли тех, кто способен столь хорошо злить мелкого дворянина, у которого ещё не хватает наглости, чтобы действовать настолько в открытую? Они выглядели фаворитами в столкновении между родами. Воробьёвы могли спокойно держать на расстоянии Читалова без использования сил государя, заставлять его постепенно раскрываться, не демонстрируя такого роста.

— Не путайте мораль и инструмент.

— Это ваша любимая ошибка, Арсений Валерьевич. Вы думаете, что инструменты не ломают руку тому, кто ими пользуется. А мне теперь кажется, что у вашего Читалова выросли такие клыки, что он перекусит руку сначала вам, а затем доберётся и до нас.

Лебедев впервые поднял взгляд:

— Кривцов?

— Ушёл с прежнего места. Прячется. Но ваши люди правы: он не профессионал. Если Читалов нашёл его имя, то скоро найдёт и адрес.

— Уничтожить. — Лебедев поймал взгляд своего собеседника. — Если понадобится, вытащите его из-под земли и уничтожьте, — повторил Лебедев. — Он слишком близко к документам, которые не должен был увидеть.

— А если Читалов уже получил след?

— Тогда нам придётся ускориться.

— Значит, протокол «Ошейник».

Слово повисло в комнате. Лебедев сжал камень сильнее. Тот отозвался слабым внутренним светом.

— Это риск.

— Риск — позволить ему дальше бегать между Академией, военными, Гладковыми, журналистами и собственными догадками. Он не желает находиться под контролем ни одной силы. Не вашей, не тайной полиции, не государя, не семьи. Это красиво для романа и неприемлемо для проекта, над которым мы должны иметь возможность следить. Так что мы будем действовать.

Читалов

К указанной церкви я уже просто не успевал, и это меня раздражало. Кривцов умер у меня на руках, оставив только обрывок адреса: разрушенная церковь у Горелова ручья, левый придел, под плитой. В нормальном мире я бы сразу сел в машину, взял Носова, двух надёжных людей, фонари, оружие и сам полез бы под эту плиту, потому что документы, связанные с отцом, Сухопарским и магическим отделом, не стоило доверять даже собственным теням. Но старый мир закончился достаточно давно.

После выстрела во дворе, смерти Кривцова и необходимости объяснять Сергею, почему я снова стою с кровью на рукаве рядом с трупом, время сжалось до нескольких решений. Я не мог лично сорваться к церкви, не отметившись в Академии, не нарушив выданный Толстым внешний статус, не дав Лебедеву или кому-то ещё удобный повод сказать, что Читалов окончательно вышел из-под контроля.

Поэтому я сделал то, что должен был сделать глава рода, а не упрямый идиот: послал вместо себя Носова. Короткая записка ушла через Сергея: взять людей, проверить церковь, найти левый придел, поднять плиту, забрать всё, что спрятано, никому не показывать, не везти в ресторан и не передавать через посторонних. Если там ловушка, то ни в коем случае не идти на штурм. Если будут бумаги, то необходимо спрятать их так, чтобы даже сам Сомов со всей его агентурой и опытом не смог бы обнаружить. Но если чудным образом они наткнутся на кого-то, кто уже достаёт документы, то обязательно проследить.

Сам я вернулся в Академию почти под ночь. У ворот привратник отметил время и посмотрел на мой рукав. Кровь Кривцова я успел смыть не полностью.

— Несчастный случай? — спросил он.

— Чужой.

— В журнал такое не вписывают.

— Тогда напишите: возвращение без происшествий.

Он молча поставил отметку. Я уже собирался идти к себе, когда ко мне подошёл служащий в серой академической форме.

— Господин Читалов. Профессор Лебедев просит вас немедленно явиться к нему.

Конечно. Видимо, день начался слишком идиотски для того, чтобы теперь ещё и Лебедева миновать. Конечно, можно было просто попытаться отказаться. Ведь и час уже поздний, привести себя в порядок необходимо, в конце концов отчитаться у ворот нужно. Но всё это не больше чем формальности. Внутри Академии я не был на своей земле. Здесь каждый коридор, каждый пропуск и каждый приказ лежали в чужой системе. С позиции силы я не мог говорить даже с големом-носильщиком, не говоря уже о Лебедеве.

А ещё я хотел увидеть его лицо. Спросить про отца. Про встречу в ресторане. Про Сухопарского. Про Кривцова, который умер за несколько секунд до ответа. Про то, почему Лебедев слишком много знает и слишком вовремя помогает, но при этом никак не хочет отпускать меня из-под своего контроля, пусть и постепенно вытягивал цепь почти до комфортного расстояния.

Кабинет профессора находился в старом корпусе. В это время там было почти пусто. Лампы горели вполсилы, тени лежали длинно, шаги отдавались по камню так чётко, словно здание само считало, сколько мне осталось до двери.

Я постучал.

— Войдите, Михаил Алексеевич.

Лебедев сидел за столом в одиночку. На первый взгляд — обычная сцена: профессор, бумаги, лампа, закрытые шкафы, кресло для посетителя. Но в его правой ладони лежал странный светящийся камень. Серый, гладкий, с внутренним синим отблеском, который то появлялся, то пропадал, будто внутри спал слабый холодный огонь.

Я остановился у порога.

— Что это?

— Необходимость.

Я сделал шаг назад, но дверь за спиной закрылась сама, мягко встав на место. Сначала мне показалось, что сердце внутри пропустило удар. Потом внутри груди что-то резко натянулось, как раскалённая проволока. Огонь, воздух и тот чужой синий отклик, который я привык чувствовать на краю сознания, вдруг не просто проснулись. Их рванули наружу. Дёрнули, как зверя за крюк в мясе. Я упал на одно колено, стиснув зубы так, что они едва не посыпались крошкой.

— Лебедев…

— Держите силу, — сказал он тихо.

— Что вы… делаете?

— То, что давно следовало сделать сильно раньше.

Огонь пошёл первым. Красный, привычный, яростный. Он поднялся по рукам, сорвался с пальцев, ударил в пол и расползся по рунам, которые вспыхнули вокруг меня кольцом. Я попытался задавить его, сжать, вернуть внутрь, как учил Лебедев сам же несколько дней назад. На мгновение получилось.

Но только на мгновение, ведь за ним пришёл воздух. Страшный, широкий, рвущий. Шторы ударили в стены, книги сорвались с полок, кресло перевернулось и врезалось в шкаф. Окно треснуло, но не выбилось — защитный контур кабинета удержал стекло. Воздух ходил вокруг меня спиралями, швыряя бумаги, пепел, пыль, осколки пера, всё, что мог подхватить.

Лебедев в это время сидел просто неподвижно, и только камень, сжатый в его ладони, продолжал светиться ярче. Он переливал в артефакт мою силу. Или через артефакт вытягивал её. Я не мог понять. Всё внутри болело, рвалось, раскручивалось. Магия перестала быть частью меня. Она стала стаей, которую выпустили из клетки и одновременно били хлыстом, заставляя метаться.

— Прекратите! — выдохнул я.

Лебедев не ответил. Синий отклик пришёл последним. Сначала ледяным холодом откуда-то из пучин Нифльхейма. Потом это сменилось просто адским жаром.

Он не был похож ни на обычное пламя, ни на воздух, ни на то, что я уже видел в себе раньше. Из-под кожи будто вырвался свет мёртвой звезды: сине-белый, плотный, безжалостный. Он прошёл поверх красного огня, и тот на его фоне показался почти тёплой свечой. Температура взлетела так резко, что край стола начал чернеть, а металлическая подставка для бумаг побелела от жара.

Но вместе с жаром пришла ледяная пустота. Не смерть. Хуже. Отсутствие того, что должно быть живым. Я понял, почему ворота Академии тогда среагировали как на угрозу. Это не была обычная стихия. Это было что-то, что не должно было гореть в человеке. Камень в руке Лебедева засиял почти ослепительно.

— Интересно, — произнёс он, и в его голосе впервые дрогнул настоящий страх. — Глубже, чем ожидалось.

Я пытался подняться. Не смог. Воздух бился вокруг, огонь рвался, синий свет лизал руны на полу, едва не выливаясь у меня из глаз. Кабинет уже не выдерживал. Шкафы трещали, стекло в окнах стало молочно-белым от напряжения, на стенах вспыхивали защитные знаки один за другим. Где-то снаружи забили тревожные колокола Академии.

Я постарался сфокусироваться на Лебедеве. Если причина в нём, то нужно было ударить по нему. Пусть даже не убить, но хотя бы сбить с ног, выбить камень из рук, прервать связь с камнем. Я с трудом сумел поднять руку всего на несколько сантиметров вверх. Синий огонь собрался на кончиках пальцев, но тут же Лебедев резко сжал камень. Боль прошла через меня такой волной, что мир стал белым.

Последнее, что я увидел, — лицо профессора. Спокойное, бледное, напряжённое. И глаза человека, который сделал выбор и уже не может отменить начатое.

Потом пол исчез, и я рухнул в темноту.

Совет

Совет собрали ночью, что для Академии было большим событием. Профессора приходили без мантий, в дорожных костюмах, в домашних накидках. В старом зале пахло холодным камнем, чернилами и озоном после недавней тревоги. За громадными окнами светали первые серые лучи утра. Но большинство здесь собравшихся волновало то, что созвали их не по случаю начала большой войны или магического коллапса, устранить последствия которого могут лишь сильнейшие маги государства, а по делу всего лишь одного студента. И пусть он был императорским стипендиатом, но мало ли вообще было таких за всю историю Академии?

Михаил Читалов находился в лекарском крыле под тройным контуром удержания. Не под арестом. Пока что. Именно это слово висело над столом тяжелее любого приговора.

Лебедев стоял перед Советом и выглядел усталым. На правой ладони у него была свежая повязка. Серый камень, расколотый на две части, лежал в защитной шкатулке на столе перед ректором Толстым.

— Повторите заключение, — сказал ректор.

Голос старика был тихим, но никто не просил говорить громче. Профессор контурной диагностики подняла лист.

— Зафиксирован неконтролируемый выброс огня, воздуха и отклика неизвестной природы. Температурный уровень синего пламени превышает показатели обычного огненного контура в несколько раз. Энергия не соответствует ни одной зарегистрированной стихийной школе. Защитные руны кабинета выдержали частично. При отсутствии удерживающего контура возможны жертвы.

— Причина выброса?

В зале на миг стало тихо. Но Лебедев нашёл силы и уверенность ответить сам:

— Провокация нестабильного контура внешним артефактом. Под моим наблюдением.

— Без санкции Совета, — сухо сказала профессорша.

— Да.

— Вы понимаете, что ваши действия могли убить студента?

— Да.

— И всё же сделали?

— Да.

Толстой смотрел на него долго.

— Почему?

Лебедев не отвёл взгляда, с готовностью встретив вопрос ректора.

— Потому что дальнейшее сохранение иллюзии контроля опаснее контролируемого срыва. Господин Читалов уже неоднократно демонстрировал реакции, выходящие за рамки заявленной силы. Его силы слишком нестабильны и развиваются скачкообразно, непредсказуемо. Совет требовал данных. Теперь они есть.

— Дорогие данные, — сказал Огнев.

— Дешевле похорон.

— Пока.

Несколько профессоров заговорили сразу. Боевая кафедра требовала изоляции. Контурная диагностика — полного запрета на посещение занятий до завершения обследования. Маготехники хотели доступ к остаткам артефакта и показаниям рун кабинета. Лекари настаивали, что любое новое воздействие может повредить душевой контур, если он вообще поддаётся обычному описанию. Представитель ведомства сказал главное:

— Оставлять Читалова обычным студентом невозможно.

Слово «обычным» прозвучало почти насмешкой.

— Он и не был обычным, — заметил Огнев.

— Тем более. Особый статус должен быть пересмотрен. До выяснения природы отклика — содержание под стражей Академии. Ограничение выходов. Запрет на самостоятельную магию. Контакты — по разрешению Совета. Внешняя переписка — через контроль.

— Вы предлагаете заключить главу рода? — спросил Толстой. — Читаловых сейчас трудно назвать обычной фамилией, которая неспособна организовать ответ. В крайнем случае таким нашим решением может заинтересоваться сам император, ведь мы выносим решение без его ведома.

— Я предлагаю предотвратить бедствие.

Лебедев молчал. Толстой перевёл взгляд на него.

— Ваше мнение, Арсений Валерьевич?

— Я считаю, что господина Читалова нельзя отпускать без надзора. И нельзя ломать грубым заключением. Но если выбирать между его свободой и безопасностью Академии, Москвы и его собственной семьи, Совет уже знает мой ответ.

— То есть стража.

— Временное удержание.

— Не играйте словами.

Лебедев чуть склонил голову.

— Да. Стража. Но с сохранением полного суточного лекарского наблюдения и запретом на любые дальнейшие опыты без полного Совета.

Профессорша контурной диагностики добавила:

— Необходимо вызвать Распутина.

После того как назвали фамилию, голоса неожиданно стали значительно громче. Все знали, что Распутин был отнюдь не рядовым специалистом, которого можно просто так призвать для помощи, не аргументировав это действие критически важным событием.

— Он в алтайской экспедиции, — сказал кто-то.

— Значит, вернуть.

— Это займёт время.

— У нас нет другого специалиста подобного уровня.

Толстой закрыл глаза. Старик долго молчал. Настолько долго, что даже Лебедев впервые за заседание опустил взгляд. Когда ректор заговорил, голос его стал ещё суше.

— Решение Совета. Михаил Алексеевич Читалов временно лишается права покидать территорию Академии. До прибытия Григория Ефимовича Распутина и проведения полного обследования он содержится в лекарском крыле под охраной и контурным наблюдением. Самостоятельное применение магии запрещено. Контакты ограничены. Куратор Лебедев отстраняется от единоличного доступа к студенту до отдельного разбирательства.

Лебедев едва заметно поднял глаза. Вот этого он не ожидал. Толстой посмотрел на него прямо.

— Вы хотели данных, Арсений Валерьевич. Академия их получила. Теперь Академия будет решать, как ими распоряжаться.

Печать Совета вспыхнула на протоколе. И в это мгновение Михаил Читалов перестал быть студентом, которого держали под наблюдением. Он стал тем, кого Академия боялась выпустить.