Два дня после ночного расследования прошли под знаком ожидания. Я терпеть не мог ждать. В прошлой жизни ожидание почти всегда означало, что решение зависит от чужого письма, чужой подписи, чужого банка, чужого министерства или чужой глупости. В этом мире к списку добавились ещё и магические ведомства, родовые интриги, Академия, Тайная полиция и силы, о которых я мог ещё просто не знать.

Сам Кривоцов был вопросом. Казалось бы, самый обычный мелкий чиновник. Младший делопроизводитель магического отдела. Человек, через чьи руки десять лет назад впервые прошли отметки, связанные с несуществующим Сухопарским. Не громкая фамилия, не купец, не дворянин, не профессор, не банкир. Песчинка в механизме, которая легко способна скрыться в любой песочнице. Удивительно удобно.

Сразу после того утра я передал Носову поручение найти Павла Егоровича Кривцова. Не официально. Не через запросы. Не так, чтобы имя всплыло в канцелярии и кто-нибудь успел предупредить нужных людей. Мне нужен был адрес, привычки, нынешнее положение, место службы, если служит, и понимание, почему человек, связанный с Сухопарским, до сих пор живёт тихо и не мелькает ни в одном серьёзном списке.

Носов задаче не удивился. Похоже, он уже успел свыкнуться с мыслью, что если от меня и поступает приказ, то его нужно выполнять. Был ли я уверен в том, что он отыщет человека? Конечно же нет. Он не всесилен, пусть и достаточно умён.

Пока он искал Кривцова, я пытался делать вид, что возвращаюсь к обычной академической жизни. Получалось откровенно плохо.

Не потому, что занятия стали сложнее. Наоборот, после суда и падения Воробьёвых многие студенты перестали лезть ко мне с глупыми проверками, старшекурсники больше не пытались устроить случайную травлю в коридоре, а преподаватели говорили со мной чуть осторожнее. Это было почти удобно. Слишком удобно.

Куда сильнее мешал Лебедев. Он будто решил появляться везде и всюду. Утром — в коридоре у зала стихийной теории. Днём — рядом с маготехническим корпусом. Вечером — у библиотеки, где ему совершенно нечего было делать, если только он внезапно не заинтересовался каталогами по промышленной алхимии. Один раз я увидел его на лестнице к лекарскому крылу, где он беседовал с профессором так неторопливо, что было ясно: разговор можно было провести в любом другом месте, но почему-то выбрали именно мой маршрут.

— Господин Читалов, — сказал он в первый раз. — Хотел обсудить ваше последнее занятие по кристаллической стабилизации.

— Боюсь, опаздываю на консультацию.

— С кем?

— С совестью. Она редко бывает свободна.

Во второй раз он поймал меня у библиотеки.

— Михаил Алексеевич, не уделите несколько минут?

— С удовольствием, но Марио ждёт меня в лаборатории, а он в одиночестве способен разобрать прибор быстрее, чем потом объяснит, куда делись детали.

В третий раз я просто свернул в боковой коридор, едва заметив серебристые волосы за поворотом.

Это было уже не случайное внимание к протеже. Лебедев искал разговор. Именно поэтому я от него уклонялся.

Профессор не стал бы так настойчиво проявляться без причины. Возможно, он знал о документах Натальи. Возможно, заметил, что я что-то ищу в старых справочниках магического отдела. Возможно, его насторожил мой запрос к Носову, каким-то образом прошедший мимо академических ушей. А может, он просто понял по моему лицу, что я снова нашёл нитку, ведущую к отцу, и теперь хотел первым увидеть, куда она тянется. Всё же я до сих пор не знаю, почему он тогда встречался с ним.

На третий день ожидания пришло письмо Куркова.

Мы с Марио сидели в столовой Академии. На столе стояли тарелки с тушёным мясом, хлеб, чай и две бутылки моей газировки. Я машинально отметил, что она уже закрепилась даже здесь, за академическими стенами, куда любая городская новинка обычно попадала либо с опозданием, либо с презрением. Причём появились новые вкусы: лимонный, смородиновый лист, мята и экспериментальный вишнёвый, который, судя по выражению лица Одоевского за соседним столом, кому-то нравился больше, чем он был готов признать.

— Ваши пузырьки захватывают Академию, — сказал Марио, крутя бутылку в руках. — Сначала напитки, потом концентраты, потом сапоги, теперь радио. У вас очень странная и непоследовательная привычка вести производство.

— Я стараюсь применять знания на практике. А знания у меня разносторонние.

Служащий принёс конверт с печатью военного ведомства. Марио замолчал сразу. Я вскрыл письмо.

Текст был коротким, сухим и прекрасным. Генерал-майор Курков выражал интерес к предварительному осмотру переносного аппарата немагической передачи сигналов, просил Академию содействовать временному выезду Михаила Читалова и иностранного слушателя Марио Веги на закрытую проверку, указывал, что испытания пройдут на военном учебном поле за городской чертой, и добавлял, что в случае успешной демонстрации направление может получить дальнейшее рассмотрение Инженерным корпусом.

Марио прочитал письмо дважды. Потом посмотрел на меня огромными глазами, сильно превышающими своими размерами пять копеек. У испанца и без того были достаточно широкие глаза, а теперь так и вовсе едва не вылазили из орбит.

— Вы сделали невозможное.

— Пока только неудобное.

— Нет, Михаил, вы не понимаете. Меня выпускают из Академии по письму генерала. Иностранного слушателя. С сомнительной репутацией, сомнительным прибором и, как вы любезно напомнили, склонностью разбирать вещи быстрее, чем объяснять. Это невозможно.

— Курков любит практические вещи.

Через час мы уже тащили прототип из кабинета 17-Б.

Вернее, тащили его двое нанятых через канцелярию здоровых служащих, а мы шли рядом и делали вид, что всё под контролем. Марио каждые десять шагов проверял крепления, ругался на испанском, поправлял коробку с приёмником и объяснял, что если кто-нибудь уронит катушку, он лично вызовет нарушителя на дуэль инженерной чести. Служащие слушали молча и, кажется, жалели, что согласились.

У ворот нас ждал военный автомобиль, от которого нас отделял лишь привратник, засыпавший нас стандартным количеством вопросов. Пришлось отвечать на них спокойно, а когда спросили о приборе, который не был зарегистрирован в архиве Академии, впрочем, мне удалось быстро отбрехаться и просто сказать, что это самая обычная коробка.

Испытательный полигон находился за городской чертой, на территории большого учебного лагеря, где военные проверяли сигнальные системы, малые артефакты и полевое снаряжение. Открытое пространство, редкие строения, несколько деревянных вышек, проволочные линии для учебного телеграфа, дальний вал, за которым время от времени глухо бухала артиллерия. Главное — вокруг не было академического магического шума. Никаких плотных защитных контуров, десятков учебных кристаллов, големов, лабораторий и студентов, не умеющих вовремя прекратить опыт.

Курков встретил нас лично. В парадной форме он выглядел внушительно. В полевой форме — значительно опаснее, несмотря на достаточно уже немалый возраст. Рядом стояли несколько офицеров, двое инженеров, один маготехник с кисло-скептическим лицом и чиновник из военного снабжения, который сразу начал смотреть на аппарат как на будущую строку расходов.

— Господин Читалов, — сказал Курков. — Господин Вега. Надеюсь, вы привезли не только интересную коробку, но и причину, по которой я отвлёк людей от нормальной службы.

— Причину привёз он, — сказал я, кивнув на Марио. — Я только обеспечиваю покровительство и иногда мешаю ему погибнуть от собственной изобретательности.

Марио побледнел от волнения, но поклонился.

— Ваше превосходительство, аппарат несовершенен, груб, капризен, собран почти вручную и питается пока от кристалла, что дорого и неправильно. Но он передаёт сигнал без магического оператора между двумя точками. В поле, где нет академических помех, он должен показать лучший результат.

Один из инженеров нахмурился.

— Беспроволочная передача? Что-то подобное уже предлагали лет двадцать назад. Кажется, Попов? Или итальянец какой-то…

— Да, — сказал я. — Попов и Маркони. Попытки уже были. Мы надеемся, что наша попытка окажется хоть немного удачнее.

Все посмотрели на меня. Я позволил себе улыбнуться.

— Идея не возникает из пустоты. Иногда ей просто не дают вырасти.

Маготехник скривился:

— Если идея хороша, она пробьётся без всякого покровительства. Но, раз мы не видим радио до сих пор, то…

— Только если её не засыпать землёй вместе с изобретателем.

Курков поднял руку, обрывая спор.

— Давайте без философии. Мне нужен результат. Что показываете?

Мы разнесли передатчик и приёмник на сто метров. Сначала — короткий сигнал. Точка. Потом две. Потом серия. Приёмник трещал, опилки в когерере упрямо капризничали, Марио нервно поправлял контакты, один инженер делал пометки, другой говорил, что слышит слишком много шума. Но сигнал проходил. О его чистоте и стабильности ещё можно было поспорить, но так или иначе сигнал проходил.

На ста пятидесяти метрах стало хуже. Марио заменил катушку, поднял антенну выше, заставил одного солдата держать изолятор на вытянутой руке и пообещал назвать в его честь улучшенную модель, если тот не уронит стойку. Солдат стоял как памятник, боясь, кажется, даже дышать.

Сигнал снова пошёл. На двухстах метрах мы все уже молчали. Даже скептически настроенный маготехник. Передатчик дал серию: тире, точка, точка, точка. На приёмнике стрелка дрогнула, реле щёлкнуло, бумажная лента отметила слабый, но читаемый сигнал.

Марио закрыл глаза:

— Есть, — сказал он почти шёпотом. — Есть.

Курков медленно посмотрел от приёмника к передатчику:

— Двести метров. Достаточно неплохо, господин Вега. Признаться честно, когда господин Читалов присылал мне письмо, я рассчитывал на значительно худшие результаты.

— Почти, — выдохнул Марио. — С нынешней сборкой. С кристаллом, который даёт дрянной режим. С плохой настройкой. С грубой антенной. Если дать нормальную мастерскую, батареи, металл, изоляцию, людей и время, я сделаю лучше. В разы лучше. Стабильнее. Дальше. Быстрее. Это сейчас полукустарная чудовищная коробка, ваше превосходительство. Она не должна была работать так хорошо. Но она работает.

Курков отвёл нас в сторону после испытаний. Не сразу. Сначала офицеры и инженеры ещё раз проверили аппарат, попросили повторить передачу, заглянули в записи, задали вопросы о питании, дальности, помехах, возможной установке на поезд и дирижабль. Марио отвечал уже увереннее, иногда слишком быстро, но я видел: он держится. Испанец, которого в Академии многие считали болтливым иностранным слушателем, впервые стоял перед людьми, способными дать его идее жизнь.

Когда мы остались втроём, Курков говорил прямо.

— Господин Вега, в Академии вас будут терпеть, изучать, ограничивать и, возможно, однажды похоронят под комиссией. В Инженерном корпусе вас тоже будут мучить, но с большей пользой. У нас есть мастерские, материалы, полигоны, связь с железными дорогами и флотом. Если вы готовы, я могу предложить перевод из Академии. Строевого солдата мы делать из вас не собираемся, но как специалист вы точно лишним для нас не будете.

Марио открыл рот, закрыл, посмотрел на меня. Я не стал отвечать за него.

— Это значит отказаться от учёбы? — спросил он.

— От академической — да. От настоящей — нет.

— Я иностранец.

— Поэтому сначала будет больше проверок.

— Я испанец.

Курков развёл руками:

— Это не лечится, но не помешает вашему обучению. По крайней мере, медицинский корпус испанцам служить не запрещает. — Курков чуть смягчил голос: — Подумайте не о форме, а о деле. В Академии вы докажете, что аппарат может работать в комнате. У нас — что он нужен армии.

Марио молчал долго. Потом всё же сказал:

— Я согласен. Но с условием.

Курков поднял бровь:

— Диктовать условия императорской армии? Это более чем смело.

— Это не только моё изобретение. Господин Читалов помог схемой, пониманием и средствами. Дальнейшее производство, права, имя, доходы, секретность — всё это придётся обсуждать. Я не хочу уйти в корпус так, будто украл у него половину работы. И не хочу, чтобы потом меня самого объявили просто руками при чужом капитале.

Я посмотрел на него с уважением. Курков тоже.

— Хорошо, — сказал генерал. — Значит, будем обсуждать. С юристами, военными и, боюсь, людьми, которые испортят вам настроение на много недель. Но это лучше, чем если бы вы не понимали цену своего труда.

Марио выдохнул и улыбнулся:

— Тогда я согласен.

В Академию я не вернулся. Не сразу. У испытательного поля меня ждал Сергей. Он стоял у машины, держа в руке сложенный конверт. По выражению его лица я сразу понял: хорошие новости так не привозят.

— От Степана Кузьмича, Михаил Алексеевич.

Я вскрыл письмо, обнаружив внутри адрес и короткую приписку: «Кривцов найден. Живёт скрытно. Меняет ночлеги. Сегодня будет у указанного дома до заката. Дальше может уйти».

Я посмотрел на Академию, куда должен был вернуться по правилам. Потом на испытательное поле, где Марио уже обсуждал с военными свой будущий переход. Потом на адрес.

— Едем, — сказал я. — И как можно быстрее.

Адрес привёл нас в старый район на окраине Москвы, где каменные дома перемежались деревянными пристройками, лавками, складами и дворами, в которых вечная сырость казалась частью архитектуры. Улица была не бедной до нищеты, но усталой. Здесь жили люди, которые когда-то надеялись подняться выше, потом застряли, потом привыкли.

Кривцов обитал не в доме даже, а в задней части флигеля, выходившего в узкий двор. Носовских людей поблизости не было видно, но я чувствовал их присутствие так же ясно, как запах мокрого дерева и дешёвого угля. Сергей остался у машины. Я пошёл один, хотя понимал, что это глупость. Если уж он прячется прямо сейчас, то от отряда бойцов он точно моментально решит сбежать — как пить дать.

Павел Егорович Кривцов оказался ниже, чем я представлял. Сутулый, худой, с редкими волосами, в потёртом пальто, с лицом, успевшим плотно запечатлеть на себе старый страх, ставший его неотъемлемой чертой. Он вышел из флигеля, оглянулся и тут же увидел меня.

Наши взгляды встретились. Он понял. Не знаю, что именно. Возможно, мою фамилию. Возможно, то, что я пришёл за Сухопарским. Возможно, просто опасность.

Кривцов побежал. Резко, отчаянно, совсем не так, как должен бегать усталый бывший чиновник. Страх дал ему силы. Он бросился через двор, опрокинул пустой ящик, проскочил между сараями и рванул к узкому проходу.

— Стойте! — крикнул я.

Разумеется, он не остановился.

Я ударил воздухом под ноги не сильно, только чтобы сбить темп, но промахнулся: узкий двор мешал, бельевые верёвки хлестнули по лицу, какая-то женщина завизжала из окна. Кривцов выскочил в проулок. Я бросился следом, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение: человек, у которого есть ответы о моём отце, сейчас уходит прямо из-под рук.

На повороте я догнал его. Схватил за рукав, дёрнул к себе. Кривцов вскрикнул, обернулся, глаза у него были совершенно безумные.

— Не надо! — выдохнул он. — Я не хотел! Я только бумаги…

Выстрел прозвучал сухо, почти буднично. Кривцов дёрнулся в моих руках. На груди его пальто расползлось тёмное пятно. Пуля вошла куда-то в область сердца. Он осел, и я едва успел подхватить его, чтобы не уронить на грязную мостовую.

— Стрелок! — крикнул я.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Из окна закричали. Сергей уже бежал к нам с револьвером в руке, но стрелка я не видел. Только пустой верхний этаж дома напротив, приоткрытую створку чердачного окна и дрожащую занавеску. Кривцов хрипел. Жить ему оставалось меньше минуты.

— Павел Егорович, — сказал я резко. — Сухопарский. Где документы?

Он попытался сфокусироваться на моём лице.

— Церковь… старая… под Москвой…

— Какая церковь?

Кровь пошла у него изо рта.

— Разрушенная… у Горелова ручья… под плитой… левый придел…

— Что там?

Он вцепился в мой рукав с неожиданной силой.

— Не верьте… магическому… отделу…

Глаза его начали стекленеть.

— Кто такой Сухопарский?

Кривцов попытался ответить, но уже больше ничего не мог. Только губы шевельнулись, складываясь то ли в имя, то ли в молитву. Потом пальцы разжались, и он испустил дух.

— Чёрт…