Наталья Гладкова вошла в ресторан так, словно не собиралась ничего доказывать. Именно поэтому все сразу обратили на неё внимание.

Официанты выпрямились. Один купец у соседнего столика замолчал на середине фразы. В дальнем углу кто-то сделал вид, что рассматривает меню, хотя держал его вверх ногами. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет управляющего, чуть приподняла голову, и по этому едва заметному движению я понял: сестра уже оценивает не только гостью, но и возможные последствия её появления. Да, они были нашими официальными союзниками, но совершенно непонятно, насколько этот союз продолжится в условиях отсутствия общего врага.

Наталья была в светлом вечернем платье под тёмным плащом, с тонкими перчатками, сдержанными украшениями и той безупречной собранностью, которую нельзя купить только деньгами. С последней нашей встречи она стала ещё красивее, но красота эта уже не казалась мягкой или девичьей. В ней появилось что-то острое. Уверенность женщины, которая успела увидеть кровь на полу собственного дома, пережить нападение, не сломаться и стать только сильнее.

Её взгляд нашёл меня почти сразу. Потом скользнул к Александре Гиляровской. И воздух за нашим столиком стал заметно холоднее.

Я встал. Александра поднялась следом — легко, без спешки, с той профессиональной улыбкой, за которой у хорошего журналиста обычно прячутся не зубы даже, а набор тонких ножей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я. — Рад вас видеть.

— Михаил Алексеевич, — ответила она. — Вижу, вы с редким усердием восстанавливаете репутацию после суда.

Александра улыбнулась чуть шире:

— Я лишь уточняю обстоятельства. Репутация господина Читалова и сама восстанавливается достаточно шумно.

— Шум редко помогает правде, — заметила Наталья.

— Зато хорошо показывает, где её прячут.

Обе девушки улыбались и обе уже сражались. Без бабьих криков, без кабачной грубости и без открытых выпадов. Вежливость в таких случаях может быть в разы опаснее грубой брани. Саму брань можно пресечь, а вежливость приходится выдерживать, улыбаться и понимать, что любое неверное слово потом превратится в шпильку под ребро.

Я вдруг остро понял, что оказался между двумя очень умными женщинами, каждая из которых прекрасно знает, как пользоваться голосом, взглядом, паузой и собственным положением. Одна пришла за материалом, другая — явно не только за делом. И обе в эту секунду решали, сколько прав на моё внимание они готовы признать за другой.

Чудесно, чёрт возьми. Даже в поединках мне было сильно проще. Там хоть был всего один соперник с вполне понятной задачей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку, — с каждой встречей вы всё опаснее для душевного равновесия окружающих.

Она мягко улыбнулась.

— Обычно вы так говорите, когда выигрываете время.

Александра сразу повернулась ко мне:

— Это был комплимент или оборонительный манёвр?

— В моём положении комплименты лучше считать частью обороны.

— Разумно, — сказала Наталья. — Хотя не слишком храбро.

— Храбрость, как показывает опыт, часто переоценивают те, кто не оплачивает ремонт после её проявления.

На этот раз улыбнулась уже Александра. Наталья сняла плащ, передав его мгновенно появившемуся официанту, и села за наш столик, даже не спрашивая разрешения. Не вызывающе. Светски. Так, словно её место здесь было очевидно всем разумным людям, а если кто-то считает иначе, то это его личная трагедия.

Я сел последним. Ошибкой было уже то, что я заметил: Наталья выбрала место чуть ближе ко мне, чем требовала нейтральная беседа. Не настолько, чтобы это выглядело нарушением приличий. Ровно настолько, чтобы Александра заметила, что от взгляда журналистки явно не ускользнуло.

— Полагаю, союз Читаловых и Гладковых после последних событий укрепился? — спросила Александра, вновь открывая блокнот. — Позвольте уточнить: он теперь деловой, политический или семейный?

Я едва не подавился чаем. Наталья опустила взгляд к чашке, и я готов был поклясться, что она наслаждается моментом, что для неё можно было назвать по меньшей мере странным. Раньше она казалась для меня совершенно спокойной в любой ситуации, а теперь проявляла необычные для неё эмоции.

— Пока деловой, — сказал я.

Александра тут же подняла глаза.

— Пока?

— Журналисты особенно опасны тем, что слышат даже знаки препинания, — заметила Наталья.

— А представители больших домов особенно опасны тем, что ставят их там, где выгодно, — парировала Александра.

— Зато мы хотя бы не печатаем их на первой полосе.

— Не у всех есть собственные торговые каналы, чтобы обходиться без газет.

Я медленно поставил чашку на стол:

— Дамы, если вы продолжите, мне придётся заказывать ещё один чай. Для восстановления после дипломатической катастрофы.

— Вы преувеличиваете, — сказала Наталья.

— Вы недооцениваете, — сказала Александра почти одновременно.

Они посмотрели друг на друга. И снова улыбнулись.

Я вдруг очень ясно ощутил собственное тело. Молодое, усталое, недоспавшее, успевшее пережить несколько покушений и боёв, но совершенно как-то неготовое к тому, что рядом за столом окажутся две красивые девушки, каждая из которых говорит так, будто жонглирует ножами, выбирая наиболее острый для атаки.

Александра была ближе к огню: живая, быстрая, цепкая, с искрой в глазах и опасной привычкой превращать любое слово в вопрос. Наталья — к стали: спокойная, собранная, выверенная, способная одним взглядом напомнить, что за её спиной стоит дом Гладковых, но в этот момент дело не только в доме.

Я заставил себя сосредоточиться. Не хватало ещё, чтобы репортёр заметила, как меня выбивает из равновесия её вырез и Натальина рука рядом с моей чашкой. Хотя, судя по взгляду Александры, она уже всё заметила.

Интервью продолжилось, но теперь стало совсем другим. Александра спрашивала о суде, о судьбе Воробьёвых, о моём отношении к решению Империи лишить их почти всего, о том, считаю ли я падение старого дома справедливым или удобным. Наталья вставляла короткие замечания, то смягчая мои ответы, то, наоборот, подталкивая их в более сильную сторону. Получалось так, словно меня допрашивали сразу две стороны, но каждая делала вид, что всего лишь поддерживает беседу.

— Считаете ли вы себя победителем после падения Воробьёвых? — спросила Александра.

— Победитель спит спокойно, — ответил я. — Я пока только реже просыпаюсь от плохих новостей.

— Хорошая фраза.

— Плохая привычка.

— Вы понимаете, что общество всё равно будет считать вас человеком, вокруг которого сгорел старый род?

— Общество любит простые истории. Особенно если они помещаются в газетный заголовок.

— А вы какая история?

— Пока не знаю. Надеюсь, не некролог.

Александра записала и это.

Наталья молчала несколько секунд, затем легко положила ладонь на край стола.

— Александра… простите, не знаю вашего отчества.

— Сергеевна.

— Александра Сергеевна, вы пришли за историей о Михаиле Читалове или о том, что происходит с Империей, если один старый род слишком долго считает себя незаменимым?

— А вы хотите направить мой материал в сторону государственной пользы? — журналистка прищурилась.

— Я хочу понять, насколько вы опасны.

— Для кого?

— Это зависит от ответа.

Александра засмеялась тихо, почти искренне:

— Вы тоже умеете брать интервью, Наталья Сергеевна.

— Я просто люблю знать, кто сидит за столом.

— Тогда мы похожи.

Я уже начал думать, что вечер окончательно превращается в поединок без судьи, когда Наталья вдруг изменила тон. Совсем немного. Но я уловил. Гладкова пришла отнюдь не только для эпизода странной, неожиданной ревности, да и не только для того, чтобы проверить мою сверкающую глазами собеседницу.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, — у меня есть несколько деловых бумаг, которые могут быть вам интересны.

Александра тут же замерла. Не внешне. Со стороны она продолжала сидеть абсолютно расслабленно. Но карандаш в её пальцах остановился.

— Из воробьёвских бумаг? — спросил я.

— Из того, что начало расходиться по деловым каналам после вмешательства Тайной полиции. Часть документов ушла в государственные ведомства, часть — к пострадавшим поставщикам и кредиторам, часть всплыла у тех, кто слишком быстро решил перестроить связи. Наши люди нашли любопытный след.

— Какой?

Наталья не ответила сразу. Вместо этого чуть повернула запястье, продемонстрировав мне тонкой отделки золотой браслет, внутри которого было интегрировано несколько красивейших терракотовых камней, намекающих на тесные связи с китайцами.

— Простите, у меня застёжка браслета зацепилась за перчатку. Поможете?

Просьба была светской и совершенно обычной. И при этом слишком очевидно не обычной.

Я наклонился ближе. Наталья подала мне руку. Её кожа сквозь тонкую перчатку была тёплой, почти горячей, пальцы задержались в моей ладони чуть дольше, чем нужно. Браслет действительно был застёгнут неудобно, но вместе с движением её второй руки в мою ладонь лёг маленький сложенный пакет.

Для Александры это выглядело как почти интимный жест. И, кажется, именно так должно было выглядеть.

— Не открывайте при ней, — едва слышно сказала Наталья.

— Вы ревнуете к журналистке или опасаетесь утечки?

— Я девушка практичная. Одно другому не мешает.

Пакет исчез у меня во внутреннем кармане. Александра, конечно, заметила движение. Не сам пакет, но перемену. Она слишком внимательно смотрела, чтобы пропустить такое. И теперь её улыбка стала острее.

— Я пришла за статьёй о человеке, вокруг которого сгорел старый род, — сказала она. — А получила материал о человеке, которому не дают остаться в стороне даже женщины.

— Это войдёт в статью?

— Пока не решила.

— Рад, что у меня ещё есть шанс повлиять на редактуру.

— Шанс есть всегда. Обычно он ничего не меняет.

Александра задала ещё несколько вопросов, уже не столь широких, но более точных. Она явно понимала, что важная часть вечера прошла мимо её блокнота, и это её злило. Но злило красиво: без обиды, без лишней резкости, с холодным интересом охотника, увидевшего за деревьями след более крупной добычи.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, надевая перчатки, — я не стану спрашивать, что именно Наталья Сергеевна передала вам так изящно, что половина зала решила не дышать.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Я не спрашиваю только потому, что вы всё равно солжёте.

— Возможно, я бы промолчал.

— Это хуже. Ложь можно поймать. Молчание приходится вскрывать. — Она взяла блокнот. — Спасибо за вечер. Кухня действительно гораздо лучше судебного буфета. Ответы — нет.

— Журналистская оценка?

— Женская.

На этот раз я не сразу отвёл взгляд. Когда Александра исчезла в дверях, Наталья тихо сказала:

— Осторожнее с ней.

— Вы говорите как союзница или как женщина?

— Я уже сказала: я практичная.

— Значит, оба варианта.

— Именно.

Она не улыбалась. Оставшись без Александры за столом, Наталья словно позволила себе чуть меньше светской брони. Не расслабилась, нет. Просто стала говорить ниже и прямее.

— Я принесла документы именно вам, чтобы не начинать нового разбирательства рядом с вашей фамилией. Возможно, что у вас получится обнаружить там что-то, что может подсказать вам судьбу отца. Я не успела полностью проверить всю информацию. Там достаточно странных платежей. Они начались задолго до открытого конфликта с вами. И потому что имя, вокруг которого крутятся деньги, никто не может найти.

— Имя?

— Сухопарский.

Я нахмурился, силясь вытянуть эту фамилию из обоих своих жизней, но результата эти попытки не приносили. Фамилия ничего мне не говорила. Одна из сотен, которые можно встретить в каталогах.

— Чиновник?

— Нет.

— Подрядчик?

— Нет.

— Бывший военный?

— Нет.

— Посредник?

— Его нет, Михаил. В этом всё дело. — Наталья чуть наклонилась ближе. — Нет Сухопарского в купеческих реестрах. Нет в дворянских книгах. Нет в списках поставщиков. Нет в ведомственных службах. Нет среди умерших, лишённых прав, банкротов, ссыльных. Есть платежи. Счета. Отметки. Переадресации. Но нет человека. Это не обычный псевдоним. Это финансовая тень.

— И вы хотели увидеть моё лицо при этом имени.

— Да.

— Проверяли?

— Да.

— И?

— Вы не узнали. Значит, либо связь глубже, либо её нет.

— Вот уж спасибо.

Она вдруг подняла руку и поправила мне воротник. Жест был короткий, почти невинный, но слишком близкий. На грани дозволенного. Ровно такой, чтобы любой наблюдатель решил: между нами есть больше, чем деловой союз. Возможно, Наталья делала это специально. Возможно, нет. Я уже перестал быть уверенным в женских действиях.

— Журналистки любят тайны, — сказала она. — А я люблю людей, которые умеют их пережить.

— Это пожелание или предупреждение?

— Практическое наблюдение.

Она встала. Я тоже.

— Спасибо за документы.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, я принесла вам новую проблему.

— С проблемами у меня давние деловые отношения.

— Тогда постарайтесь хотя бы не погибнуть до следующей встречи. Екатерина Алексеевна будет недовольна, если мне придётся извиняться перед ней за вашу смерть.

— Только Екатерина?

Наталья посмотрела на меня чуть дольше:

— Не злоупотребляйте выигранным временем, Михаил Алексеевич.

И ушла. Екатерина появилась почти сразу после этого, как будто всё время ждала за углом. Впрочем, скорее всего, так и было.

— Это было не интервью, — сказала она. — Это были торги за твою глупую голову.

— И какова цена?

— Пока высокая. Но ты старательно делаешь всё, чтобы её сбить.

— Спасибо за поддержку.

После разговора я сразу отправился в Академию. В комнате я первым делом проверил жучки.

Привычка уже стала почти ритуалом. Лампа, зеркало, плинтус, стол, ваза, спинка кресла, подоконник. Ничего нового. Это не успокоило. В Академии отсутствие найденной прослушки не значило отсутствие прослушки. Оно значило только, что сегодня меня слушают лучше.

Я закрыл шторы, поставил чайник, сел за стол и вскрыл пакет Натальи. Внутри лежали копии платёжных поручений, банковские выписки, отметки коммерческих обществ, несколько карточек посредников и тонкий лист с аккуратно выписанным именем:

Сухопарский Н. Е.

Имя выглядело мёртвым.

Не в мистическом смысле. В деловом. У настоящего человека всегда есть хвост: адрес, родственники, подписи, имущество, налоги, должность, ошибки, привычки, свидетели, маршруты. У фирмы — учредители, счета, склады, контрагенты. У чиновника — ведомство, чин, жалованье, архив. У преступника — хотя бы следы попыток спрятаться.

У Сухопарского были деньги. И пустота вокруг.

Так меня научила прошлая жизнь. Хронология полезна, когда ты пишешь отчёт. Когда ищешь схему, надо смотреть иначе: кто платит, кто принимает, через какой банк идёт, где меняется основание платежа, какая сумма повторяется, какая дробится, где появляются одинаковые формулировки, где разные люди используют один стиль.

Первые платежи шли через Волжско-Камский коммерческий банк. Затем часть цепочки переходила в Московский купеческий банк. Потом появлялся Русско-Азиатский банк. Дальше — коммерческие общества, страховые товарищества, транспортные конторы, фиктивные авансы за сырьё, возвратные займы, консультационные выплаты, аренда складов, оплата «экспертных заключений».

Фамилии мелькали богатые и тяжёлые. Рябушинские, Морозовы, Демидовы, Строгановы. Ещё несколько купеческих домов, два дворянских имени, одна страховая контора с безупречной репутацией и три мелких фирмы, которые, судя по всему, существовали только для того, чтобы умереть после нужного перевода. Слишком много громких фамилий. Именно поэтому я не поверил ни одной.

Ширма, и не больше. Если копать грубо, можно заподозрить половину деловой Москвы, начать ссориться со всеми сразу и ничего не доказать. Сухопарский был спрятан не в пустоте, а в шуме. Его платежи проходили рядом с настоящими сделками, прятались в чужих потоках, цеплялись к уважаемым фамилиям так, чтобы любой следователь десять раз подумал, прежде чем лезть дальше.

Я взял чистый лист. Слева — плательщики. Справа — получатели. Посередине — банки и основания платежа. Через час на бумаге появилась сеть. Через два — сеть стала понятнее. Через три — я начал вычёркивать тех, кто был просто фоном. К утру остались не фамилии, не банки и не суммы. Осталась одна повторяющаяся мелочь. Старая служебная отметка магического отдела.

Маленький код внизу нескольких документов, который, возможно, вообще не предназначался для внешнего чтения. Сначала я принял его за архивный номер. Потом увидел повтор. Затем ещё один. Отметка появлялась там, где деньги меняли назначение платежа и уходили дальше, уже почти чистыми.

Я достал академические справочники. Потом внутренний список ведомственных сокращений, который удалось получить через канцелярию под предлогом подготовки работы по промышленной артефакторике. Потом старый реестр младших служащих магического надзора.

К шести утра передо мной лежало имя: Павел Егорович Кривцов.

Десять лет назад — младший делопроизводитель при магическом отделе. Низкий чин, маленькая должность, почти невидимый человек. Именно через его руки впервые прошли документы, в которых появлялась отметка, связанная с Сухопарским. Это был мелкий чиновник, но сейчас он оставался единственным, кто мог дать мне ещё один шаг в направлении раскрытия тайны.

С ним нужно было встретиться. Обязательно.