В Академию я вернулся уже ближе к полудню, ощущая, как сам воздух после всех судебных тяжб стал совершенно другим. Если раньше на меня смотрели как на странного выскочку, то теперь появилась во взглядах осторожность.

Студенты Академии были слишком молоды, слишком горды и слишком уверены в силе своих фамилий, чтобы честно признаться себе в страхе. Но разговоры стихали, когда я проходил мимо. Старшекурсники больше не бросали огненных мотыльков в лицо. Апраксин, встретившись со мной у лестницы, неожиданно вспомнил, что ему срочно нужно свернуть в другой коридор. Даже несколько профессоров, прежде смотревших на меня как на удобный лабораторный случай, теперь держались холоднее.

Все поняли, что именно после столкновения со мной Воробьёвы посыпались.

Не я один их уничтожил. Разумеется. Империя просто потянула за нитку, а за ней обнаружился гнилой ворох их действий. Но людям редко нужна точная картина. Им нужна удобная. А удобная картина выглядела просто: молодой Читалов пришёл в Академию, а через несколько недель один из старых домов Империи лишился будущего.

Очень полезная репутация. И очень опасная.

Потому что если тебя начинают бояться, это не всегда значит, что тебя перестанут трогать. Иногда это значит, что в следующий раз ударят сразу насмерть. Всё же «неудачный» опыт Воробьёвых покажет многим, что не стоит биться в долгую. Наймут профессионалов, которые уже в открытую завалят меня прямо в ресторане или сфабрикуют дела так, чтобы меня закрыли далеко и очень надолго.

Я прошёл через нижнюю галерею маготехнического корпуса, отметился у служащего и спустился к кабинету 17-Б. За дверью что-то трещало, шипело и пахло нагретой пылью. Я постучал костяшками пальцев.

— Если вы принесли плохие новости, оставьте их за дверью! — крикнул Марио. — Если хорошие — входите осторожно! Если это профессор Лебедев — я всё отрицаю!

— Тогда мне можно.

Я вошёл. Кабинет за последние дни успел перестать быть заброшенной комнатой и превратился в настоящий инженерный бардак. На столах лежали катушки, провода, фарфоровые изоляторы, обрезки медной ленты, инструменты, блокноты, стеклянные трубки с металлическими опилками, два разобранных учебных кристалла и маленький телеграфный ключ, который Марио собрал из деталей, добытых явно не совсем академическим путём.

В центре стояло устройство. Громадным его уже назвать было нельзя. На стол его всё ещё несли бы двое осторожных людей, но оно перестало походить на лабораторную печь с приделанной антенной. Деревянный корпус, закреплённые катушки, искровой промежуток, аккуратно уложенные провода, гнездо под кристалл питания, складная рамочная антенна, которую при желании можно было снять и перенести отдельно. Рядом — приёмная часть, тоже грубая, но уже собранная не из надежды и ругани, а из работающих узлов.

— Неужели? — спросил я.

— Сотня метров. — Марио выпрямился. — Через двор.

— Передача устойчивая?

— Устойчивая, если не считать, что она нестабильная.

— Великолепное техническое заключение.

— Я инженер, а не чиновник. Чиновники назвали бы это «перспективным режимом частичной работоспособности».

Он показал мне записи. Точки, тире, расстояния, мощность кристалла, характер помех, время работы, нагрев катушки. Схема действительно продвинулась. Передатчик уже можно было назвать относительно переносным, если иметь крепкие руки, крепкие нервы и готовность объяснять каждому встречному, почему ты тащишь по коридору деревянный ящик с проводами и искрами.

Питание шло от кристалла. И это мне сразу не понравилось.

— Дорого, — сказал я.

— Очень, — согласился Марио. — И капризно. Кристалл даёт мощность, но плохо держит ровный режим. Ваши батареи Кольцова, о которых вы упоминали так туманно, были бы куда интереснее. Но пока у меня нет ни батарей, ни допуска к ним, ни желания быть найденным утром в канаве после попытки купить несуществующую электрическую ересь.

— Разумно.

— К тому же Академия мешает. Здесь слишком много магической энергии. Контуры, защитные сети, учебные полигоны, кристаллические линии, диагностические приборы, големы, даже проклятые лампы — всё шумит. Я пытаюсь ловить чистый сигнал, а вокруг эфир, если позволите такое слово, похож на рынок во время пожара.

— За пределами Академии будет лучше?

— Должно быть. Особенно в поле, у воды или на открытом месте. Но есть маленькая проблема: я иностранный слушатель, и меня не выпускают по вашему прекрасному новому правилу главы рода. Вы теперь человек почти свободный, а я всё ещё декоративный испанец в клетке.

— Не декоративный.

— Спасибо. Инженерный испанец в клетке.

Я задумался. Обращаться к Лебедеву было проще всего. Он уже дал кабинет, уже видел схемы, уже фактически взял нас под свой кривой зонтик. Одно слово — и, возможно, он организовал бы испытание за пределами Академии. Но чем дальше, тем меньше мне хотелось складывать все ключи в его карман.

Марио, как обычно, слишком быстро прочитал моё лицо. Уж как-то этот гордый ибериец слишком быстро умел считывать эмоции.

— Почему не попросить профессора Лебедева? Он опасен, странен, слишком много знает, но он помогает.

— Именно поэтому.

— Не понимаю.

— Если есть возможность не зависеть от одного человека, ею нужно пользоваться. Лебедев помогает, пока наши интересы совпадают. Но я не знаю, где заканчивается его забота и начинается опыт. Нам нужна вторая дверь.

— И кто будет этой дверью?

— Генерал Курков.

Марио присвистнул.

— Военные?

— Радиосвязь на расстоянии сотен метров уже интересна. Если доведём до версты, станет ещё интереснее. Курков понимает пользу связи. Вот много ли у вас в Испании кораблей военных оборудовано кристаллическими передатчиками связи?

Испанец крепко задумался, что-то шепча на своём языке и разгибая пальцы.

— Мой дядюшка Хуан говорил, что только на двух-трёх дредноутах.

— Вот! — я многозначительно поднял указательный палец вверх. — А ты представляешь, сколь нужна эта связь? Если у нас получится добить связь до нескольких километров, то у нас их с руками оторвут. Причём без разницы, какой это вообще будет флот, воздушный или морской, да и пешая армия будет готова с руками оторвать. Сколько сейчас нужно времени для того, чтобы от одной армии передать весть другой? Часы, даже если курьер будет ехать на быстрой машине. И это только среди крупных подразделений. Хорошо ещё, что на одну армию есть по четыре-пять передатчиков, но для большой заварушки этого будет мало. Так что главное, что испытания будут оформлены как предварительный показ для военного ведомства перспективной разработки.

— Вы хотите вытащить меня из Академии приказом армии?

— Не приказом. Просьбой, которую неудобно отклонить.

— Интересное решение.

— Я сам по себе интересен. И знакомства, стараюсь, заводить интересные.

Письмо Куркову я написал прямо там, за рабочим столом, пока Марио ходил вокруг аппарата и что-то поправлял в катушках. Текст вышел осторожным: предварительная разработка немагической переносной системы передачи сигналов, возможный интерес для полевых штабов, колонн снабжения и железнодорожных эшелонов, необходимость испытания вне насыщенной магическими контурами среды Академии, просьба о содействии в организации закрытой проверки с участием иностранного слушателя Марио Веги и меня как особого императорского стипендиата.

В письме Куркову я старался не делать громких обещаний. Он уже знает меня как человека дела, а потому готов посмотреть на очередную выдумку. К тому же магические связанные компании однажды начнут просыпаться в холодном поту.

Курьера я отправил через академическую канцелярию, но с пометкой личной доставки. После суда, Воробьёвых и недавних событий мою корреспонденцию больше не держали сутками. Служащий принял конверт, увидел имя Куркова и стал очень вежливым. Репутация, как выяснилось, работала не только на страх, но и на скорость.

Вечером я должен был ехать в ресторан. К Александре Гиляровской.

И чем ближе становилось восемь часов, тем больше я ловил себя на странном раздражении. Не на неё. На себя. Я привык держать внимание на угрозах, деньгах, людях, технологиях, родовых связях и политических последствиях. А сейчас часть головы, причём далеко не самая разумная, постоянно возвращалась к тому, как она улыбалась у дверей суда, как стояла слишком близко, как спокойно загоняла меня в ловушки вопросами и как я сам, не до конца заметив, пригласил её в ресторан.

Молодое тело жило своей жизнью.

В прошлой жизни мне было проще. Возраст, усталость, ответственность, привычка к переговорам, цинизм после десятка неудачных романов и сотни деловых ужинов — всё это приглушало лишнее. Здесь мне досталась кровь восемнадцатилетнего, магический дар, постоянная опасность и слишком мало сна. Организм, видимо, решил, что после уничтожения Воробьёвых можно наконец отвлечься на женщин.

Очень «своевременное» решение. Перед выходом я всё же заглянул в зеркало и понял, что Екатерина была права. Практичное и приличное — разные вещи. Пришлось сменить костюм на тёмный, лучше сидящий, убрать следы лабораторной пыли с манжет и даже потратить несколько минут на то, чтобы выглядеть не как студент, сбежавший с пожара. Всё же, как ни посмотри, в других случаях мой немного напряжённый вид вполне могли простить, а вот сейчас… Нужно было быть во всей красе.

У ворот привратник отметил мой выход с почти незаметным выражением лица.

— Ресторан? — спросил он, глядя в журнал.

— Ресторан.

— Возвращение до полуночи.

— Постараюсь.

Он поднял глаза.

— Прошу вас не пополнять этим словом новые инструкции.

— Сделаю всё возможное.

— Вот и оно.

Москва встретила меня вечерним шумом. После Академии город ощущался иначе. Не безопаснее, нет. Скорее честнее. Здесь опасность пахла дымом, мокрой мостовой, керосином, лошадьми, бензином, газетной краской и дорогими духами у входа в ресторан. В Академии она пряталась в расписаниях, допусках и кабинетах профессоров.

Ресторан оказался полон. Это каждый раз действовало на меня сильнее, чем хотелось признавать. Столы заняты, официанты двигаются быстро, на кухне гремит посуда, из зала идёт ровный гул голосов, кто-то смеётся, кто-то спорит о суде, кто-то заказывает газировку с собой, кто-то обсуждает бульонные концентраты, кто-то просто ест. Когда-то это заведение было почти единственным нашим якорем. Теперь прибыль давали и производство, хотя и ресторан всё равно оставался лицом рода, красивым, прекрасно пахнущим и весьма популярным.

Екатерина встретила меня у кабинета управляющего.

— Она уже здесь.

— Кто?

— Не делай вид, что у тебя сегодня десять журналисток назначено на вечер.

— В зале?

— Разумеется. И да, выглядит она так, что половина мужчин уже забыла, зачем пришла ужинать.

— Ты преувеличиваешь.

— Миша, я девушка и кое что, знаешь ли, в поклонниках я понимаю. — Екатерина улыбнулась, продемонстрировав собственную красоту, которую не отметить было невозможно. — Одного ты обжёг на половину лица, а теперь… Даже не знаю, где он. Но не обо мне сейчас речь. Девушка ждёт, и она красива. Постарайся не ударить в грязь лицом.

Я вошёл в зал и понял, что сестра не преувеличивала. Александра Гиляровская сидела у окна, за столиком, который явно выбрала не случайно: достаточно уединённым для разговора, но достаточно открытым, чтобы никто не мог назвать встречу тайной. Простое, но сногсшибательное тёмно-зелёное платье подчёркивало фигуру без вульгарности, маленькая шляпка лежала рядом, перчатки были сняты, на столе — блокнот и тонкий карандаш. Волосы собраны так, что несколько прядей будто случайно выбились у виска, хотя я подозревал, что случайность эта стоила времени перед зеркалом.

Я остановился на полсекунды дольше, чем следовало. Потом заставил себя идти. Спокойно. Не пялиться. Предо мной не простая легкомысленная девица, а грамотная журналистка, способная направляющими вопросами выводить к нужным ей ответам. Нельзя выключать при виде красавицы голову. Не забывать, что она пришла не только ради моих глаз, фамилии и кухни.

— Александра, — сказал я, подходя. — Рад, что вы пришли.

— Михаил Алексеевич. После вашего приглашения было бы невежливо отказаться. К тому же мне обещали кухню честнее судебного буфета.

— Это несложно.

Я сел напротив. Официант принёс лёгкое вино для неё, чай для меня и несколько закусок, которые Екатерина, конечно же, выбрала сама. Александра оценила подачу быстрым взглядом, каким хороший репортёр оценивает не только блюдо, но и то, что оно говорит о доме.

— У вас здесь уютнее, чем ожидаешь от заведения, владелец которого последние недели почти жил в судах, Академии и скандалах.

— Рестораном управляет моя сестра. Всё хорошее здесь обычно её заслуга.

— А всё взрывающееся?

— Зависит от отчёта следствия.

Она улыбнулась и открыла блокнот. Вопросы начались мягко.

О суде. О реакции семьи. О том, как Екатерина, Вера и Мария пережили похищение. О том, как Читаловы собираются восстанавливать деловую репутацию после конфликта. О том, почему я продолжаю обучение в Академии, если за стенами явно хватает дел. Она спрашивала не напором, а движением воды: обтекая прямые запреты, возвращаясь к важному с другой стороны, оставляя мне пространство для красивого ответа и тут же проверяя, не спрятал ли я за ним пустоту.

Я отвечал осторожно. Говорил, что суд над Воробьёвыми — дело государства, а не личной мести Читаловых. Что семья благодарна Тайной полиции за освобождение сестёр. Что производство будет развиваться, потому что лучший ответ на разрушения — не новые руины, а работающие цеха. Что Академия для меня не убежище, а необходимость, потому что необученная магия опасна не только врагам. Я же сейчас не могу оставаться тикающей бомбой, которая сможет стать проблемой для людей вокруг меня.

Иногда получалось почти хорошо. Иногда Александра ловила меня на слишком деловой формулировке и уточняла:

— Вы говорите «производство будет развиваться» так, словно уже знаете, какие рынки займёте после падения Воробьёвых.

— Хороший управленец всегда смотрит на освободившееся пространство.

— Даже если оно освободилось после суда и крови?

— Особенно тогда. Иначе его займут те, кто сделает следующий суд неизбежным. Мы живём в мире, где просто нельзя быть слабым и медленным. Голодный волк сожрёт медленную черепаху, несмотря на её панцирь.

Она записала это полностью. Я успел подумать, что фраза неплохая. Потом заметил, как её пальцы поправляют выбившуюся прядь, и все разумные мысли на мгновение потеряли строй. Девушка смотрела прямо, чуть насмешливо, будто понимала, какое действие производит. Возможно, понимала. Возможно, использовала. Возможно, просто была красивой и умной, а я пытался всё превратить в схему, чтобы не признавать простого факта — мне хотелось продолжать этот разговор и не только как интервью. А это было очень опасно. Девушка может влёгкую вскружить мне голову, а теряться мне нельзя.

— Вы сейчас не слушаете, — сказала Александра.

— Слушаю.

— Нет. Вы смотрите.

— Это запрещено?

— Для героя газет — нет. Для человека, который пытается не сказать лишнего журналистке, — рискованно.

— Значит, вы признаёте, что стараетесь добиться лишнего?

— Я журналистка, Михаил Алексеевич. Я стараюсь добиться правды.

Я рассмеялся из приличия, и в это мгновение дверь ресторана открылась. Сначала я не понял, почему зал изменился. Не затих полностью, нет. Но движение стало чуть другим. Официант у соседнего стола выпрямился. Двое купцов у стены замолчали на половине фразы. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет, подняла голову. В ресторан вошла Наталья Гладкова.

И тут я понял, что попал.