Судилище над Воробьёвыми растянулось на несколько дней. Я сначала думал, что это будет обычное громкое дело: пара открытых заседаний, много газетного шума, несколько показательных арестов, десяток виноватых исполнителей, один-два пожертвованных родственника и красивое заявление о торжестве имперского закона. В прошлой жизни большие структуры умели переживать скандалы именно так. Отрезать поражённую часть, сменить вывеску, уволить пару директоров, выплатить штраф и через год вернуться на рынок с новыми лицами и теми же привычками.

Но на этот раз Империя решила судить Воробьёвых всерьёз. Даже не судила, а вспарывала тех слой за слоем. В дело шло всё, начиная от похищения моих сестёр, заканчивая их армейскими поставками. Нитка, за которую Сомов и его люди потянули после похищения, оказалась не ниткой даже, а толстым гнилым канатом. И этот канат уходил далеко за пределы Москвы.

Проверки начались в воинских частях по всей Империи. Где-то недосчитались патронов. Где-то нашли склады, в которых на бумаге лежало качественное снаряжение, а на деле — дешевеющая дрянь с подменёнными клеймами. В одной части ремни от Воробьёвых лопались прямо при строевой проверке. В другой сапоги, поставленные для зимних учений, трескались на морозе. В третьей обнаружили, что часть чехлов и подсумков не выдерживает даже штатной нагрузки.

Чертовски знакомая картина. На бумаге армия снаряжена, хватает оружия, одежды, снаряжения, солдаты накормлены и обучены, а потом волонтёрам и простому народу приходится скидываться буквально на всё. Линии истории меняются, время тоже, а вот ситуация везде одна и та же.

Курков, когда мы случайно встретились в коридоре суда, был мрачен так, что рядом с ним хотелось не говорить, а сразу извиниться.

— Если хотя бы половина подтвердится, — сказал он тихо, — их мало повесить за казённый счёт.

— Повесят?

— Нет. Слишком много родни, старых заслуг и тех, кто захочет купить себе молчание. Но фамилию им испепелят.

Слово оказалось точным. Именно испепелят. Жаль, что не прибегнут к римской практике проклятия памяти, но уже не просто отпустили, а значит, уже плюс.

Я участвовал в процессе как истец. От моего имени шли обвинения в похищении Екатерины, Веры и Марии, в организации нападений на меня, в попытке повредить имущество и сорвать дела рода Читаловых. На деле же моё личное дело всё быстрее становилось лишь одной частью громадного суда. С каждым новым заседанием к делу добавлялись новые эпизоды, новые фамилии, новые ведомства, потерпевшие и свидетели. И количество дел росло почти в геометрической прогрессии. И чем сильнее шатался дом Воробьёвых, тем больше вокруг них собиралось хищников, изливающихся слюнями на лакомый кусочек.

Я видел это даже в зале. Представители старых родов сидели с лицами оскорблённой добродетели, но глаза у них считали активы. Купцы обсуждали не мораль, а доли рынка, которые скоро освободятся. Военные смотрели на Воробьёвых так, словно уже решали, какие поставки передать другим подрядчикам. Журналисты жадно ловили каждое слово. Аристократы шептались за веерами и воротниками. Приказчики бегали с бумагами. Адвокаты Воробьёвых бледнели всё сильнее, стараясь удержать последние правовые рубежи.

К середине третьего дня я уже ненавидел зал суда.

Высокий потолок, тёмные панели, запах бумаги, чернил, лака, духов, человеческого пота и чужого страха. Длинные речи усыпляли с первых секунд. Юристы говорили и говорили, слова их становились убедительнее. Судейские чины слушали с каменными лицами. Свидетели путались. Адвокаты ловили их на мелочах. Воробьёвские родственники держались с достоинством, которое с каждым часом всё больше походило на плохую театральную маску.

Сомов передал через своего человека короткую записку: «Исход предрешён. Род будет лишён статуса. Основную ветвь разденут почти до нитки. Часть — ссылка, часть — изгнание, часть — каторга по сопутствующим эпизодам. Не расслабляйтесь: самые опасные всегда уходят раньше суда».

Записку от него я прочитал трижды, и что-то в ней мне не нравилось. Казалось бы, Воробьёвых схватили прямо за яйца, а при объёме обрушившейся на них кары сбежать, казалось, было просто невозможно, но специалист Тайной полиции точно знает, о чём говорит.

Среди журналистов я заметил её ещё в первый день.

Девушка сидела во втором ряду прессы, чуть в стороне от основной газетной стаи. Не самая громкая, не самая напористая внешне, но почему-то именно вокруг неё постоянно возникало движение. Ей приносили записки. С ней шептались корреспонденты постарше. Один судебный пристав, проходя мимо, задержал взгляд на секунду дольше положенного и тут же сделал вид, что просто осматривал зал.

Она была слишком красива для своей профессии. Мысль вышла глупая, и я сам это понял. Красота не запрещает человеку быть умным, злым, талантливым, упрямым или готовым сидеть в душном зале суда по восемь часов подряд. Но если она была высокородной, даже по самым нижним порядкам, для неё должна была быть уготована судьба неплохого, а если низкородная, то богатых покровителей для красивой девушки всегда будет достаточно.

Ей не нужно было сидеть здесь, терпеть пыль, скуку и бесконечные речи. Она могла бы вертеть ухажёрами, принимать цветы, появляться на вечерах и скучать в окружении мужчин, которые считают себя остроумными.

Вместо этого она записывала каждую важную фразу, почти не моргая. Тонкое лицо, тёмные волосы, убранные под маленькую шляпку, внимательные серые глаза, перчатки без единого пятна чернил — значит, пишет аккуратно или имеет привычку менять их чаще, чем разумно. Не бедная газетная девочка. Не случайная стенографистка. Репортёр с хорошими манерами, хорошим платьем и опасно живым умом.

На выходе из зала она перехватила меня так ловко, что даже Носов, шедший в нескольких шагах позади, не успел вмешаться.

— Михаил Алексеевич Читалов? Александра Гиляровская, «Московские ведомости». Позволите несколько вопросов?

Я остановился.

— Судя по тому, как вы уже стоите у меня на пути, моё разрешение было не главным препятствием.

— Привычка профессии. — Девушка мило улыбнулась, стрельнув глазами в мою сторону. — Ваш род проходит по делу как потерпевшая сторона, но в обществе многие говорят, что именно столкновение Читаловых и Воробьёвых запустило цепь событий, приведшую к нынешнему суду. Считаете ли вы себя человеком, развязавшим войну родов?

Хорошо начала. Не «как вы себя чувствуете после похищения сестёр», не «довольны ли вы решением суда», а сразу крючок в самое мясо.

— Нет, — сказал я. — Войну развязывает тот, кто первым решает, что чужую семью можно использовать как рычаг давления.

— Но до похищения уже были конфликты: газетные статьи, дуэль, пожары на объектах, нападение на поезд. Вы утверждаете, что Читаловы всё это время только защищались?

— Я утверждаю, что дом Читаловых не нападал на детей, не минировал пассажирские вагоны и не воровал армейские патроны.

— Уклончиво.

— Зато точно.

— В обществе также говорят, что вы были готовы собрать вооружённых людей и идти на штурм имения, где держали ваших сестёр.

— В обществе много говорят. Оно этим живёт.

— А вы готовы были?

Я посмотрел на неё внимательнее. Глаза у Александры Гиляровской были совершенно спокойными. Она знала, как нужно вести меня в правильную сторону. Каждый ответ должен был вести меня на следующую ступень, всё ближе к признанию. Дескать, да, я был готов развязать полноценную войну прямо под столицей, собрать людей и бросить вызов государству, а если придётся, то и пролить реки крови за своих родственников, пусть по-настоящему родными они мне и не были.

Молодец.

— Я был готов вернуть сестёр, — сказал я. — Законными средствами, если бы они успели сработать. К счастью для всех, Тайная полиция сработала быстрее, чем отчаяние.

— Очень красивая формулировка.

— Можете использовать.

— Использую. Но читателю интереснее не красота, а правда.

— Тогда напишите, что правда сложнее газетного заголовка.

Она снова улыбнулась.

— Вы не похожи на восемнадцатилетнего юношу, впервые оказавшегося в центре большого процесса.

— А вы не похожи на журналистку, которую можно сбить первой приличной фразой.

— Это комплимент?

— Предупреждение.

— От вас они часто звучат одинаково?

Я вдруг поймал себя на том, что смотрю не только на её лицо. И это оказалось неприятным открытием. До сих пор у меня почти не было времени думать о женщинах в нормальном человеческом смысле. Наталья Гладкова была слишком яркой, слишком опасной и слишком связанной с большими делами, чтобы рядом с ней расслабиться. Екатерина, Вера и Мария занимали место семьи. Варвара Ольгова была загадкой архива. Остальные девушки проходили мимо на фоне взрывов, переговоров, больниц, цехов, дуэлей, судов и похищений.

А сейчас, на выходе из душного суда, после того как Воробьёвы начали падать и главная угроза будто отступила на шаг, молодое тело внезапно напомнило, что ему восемнадцать.

Александра стояла слишком близко. Пахла бумагой, лёгкими духами и улицей после дождя. И я, человек с памятью другой жизни, опытом управления компаниями и привычкой просчитывать риски, на пару секунд стал просто молодым мужчиной, которому понравилась красивая умная девушка.

Осознав это, я мысленно выругался. Поздно.

— Если вы хотите получить ответы без толпы у дверей, — сказал я прежде, чем успел полностью вернуть контроль над собственным языком, — сегодня вечером я смогу покинуть Академию. Мой ресторан открыт. Там меньше шума, лучше чай, а кухню лучше почувствовать самой.

Александра нисколько не удивилась. Вообще. Будто ждала, когда я наконец произнесу именно это.

— В восемь?

— В восемь.

— Я приду, Михаил Алексеевич. И предупреждаю сразу: вопросы не станут мягче от хорошей кухни.

— Тогда предупреждаю в ответ: хорошие ужины иногда делают ответы длиннее.

— Проверим.

Она кивнула и с удивительной лёгкостью исчезла в толпе. Я же захотел сам себе отвесить такую оплеуху. Всегда ведь относительно женщин мог держать себя в руках, а тут как потерял самого себя. Но отступать было слишком поздно. Если я не могу совладать с журналисткой, то кто я тогда вообще такой? Придётся проявить себя наилучшим образом. Во всех плоскостях.

Екатерина стояла у колонны и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Когда женщина говорит «ничего» таким голосом, мужчине лучше проверить завещание.

— Я просто рада, что мой брат после похищений, суда, взрывов и Академии наконец вспомнил, что ему пора искать жену.

— Екатерина.

— Что Екатерина? Род надо укреплять не только фабриками и кристаллами.

— Я пригласил журналистку на разговор.

— Конечно. А она, разумеется, идёт исключительно за правдой.

— Возможно.

— Миша, она красивая, умная и опасная. То есть ровно твой тип, если судить по тому, как ты выбираешь себе проблемы.

— У меня нет типа.

— Да-да, конечно.

Я решил сменить тему. Не из слабости. Из стратегической необходимости.

— Деньги на новый проект подготовлены?

Екатерина моргнула.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Мы только-только пережили едва не начавшуюся родовую войну. Наших сестёр похитили. Воробьёвых судят. Ты ещё не знаешь, чем всё это обернётся для нас. И ты спрашиваешь про деньги на новый проект?

— Именно сейчас и спрашиваю. У нас нет времени ждать.

— Миша…

— Пока Воробьёвы падают, рынок перестраивается. Пока все смотрят на суд, нужно занимать освобождающиеся места. Пока государство проверяет армейские поставки, нужно предлагать своё. Пока магические гильдии заняты чужим скандалом, можно тихо двигать батареи, связь и новые производства. Если мы остановимся, нас обгонят или задавят. Победа — это не когда враг упал. Победа — когда ты занял пространство, которое он потерял.

Она смотрела на меня долго, а потом и вовсе вздохнула.

— Деньги подготовлены. Не все, что ты просил. Часть пришлось придержать на охрану, лечение, выплаты людям и возможные судебные расходы. Но стартовать можно.

— Отлично.

— Я иногда думаю, что ты сошёл с ума.

— Только иногда?

Игорь Воробьёв

Игорь Воробьёв садился на корабль последним.

Он ждал до самого края, пока грузчики закончат возиться с ящиками, пока матросы начнут ругаться на задержку, пока другие пассажиры исчезнут внутри, а на пристани останутся только те, кому либо некуда спешить, либо слишком важно не привлекать внимания. Рижский порт шумел вокруг него чужими голосами, скрипом снастей, криками чаек, плеском воды и тяжёлым дыханием парового судна, уходящего в Швецию.

Он ненавидел этот звук. Ненавидел запах мокрого дерева, угля, рыбы, дешёвого табака и чужой свободы.

Ненавидел Ригу, до которой добирался почти без сна, меняя экипажи, имена, одежду и людей. Ненавидел грязный плащ на плечах, пыль на сапогах, боль в лице, скрытом под широкополой шляпой и повязкой. Ненавидел кошель с монетами за пазухой, который ещё недавно показался бы ему карманной мелочью, а теперь стал единственным, что осталось от прежней жизни.

Больше всего он ненавидел то, что уходил. Не уезжал по делам рода. Не отправлялся в путешествие. Не сопровождал дипломатическую миссию.

Бежал.

Это слово жгло хуже ожога.

Левая сторона лица болела постоянно. Лекари говорили, что шрам можно будет смягчить, если найти хорошего специалиста за границей, если провести несколько дорогих процедур, если не будет заражения, если повезёт. Слишком много «если» для человека, который привык получать не вероятность, а результат.

И всё из-за Читалова. Фамилия сидела под кожей, как заноза.

Михаил Читалов.

Выскочка. Трактирщик. Поздний маг. Любимчик газет. Человек, который отказался продать сестру, ожёг ему лицо, пережил нападения, поднял вокруг себя Гладковых, армию, Тайную полицию, Академию, а теперь смотрел, как Воробьёвых режут на куски в суде.

Сначала Игорь думал, что отец всё исправит. Потом — что родственники договорятся. Потом — что жертву принесут не их ветвь. Потом пришёл человек, которому уже нельзя было отказать, дал деньги, документы и приказал исчезнуть до утра, если Игорь не хочет стать удобным трупом или ещё более удобным подсудимым.

Он последовал приказу. Пришлось исчезнуть, но не сломаться. Пусть вся столица сейчас думает, что Воробьёвы кончились. Пусть Читалов принимает поздравления о победе, а газеты лижут ему руки, называя молодым гением, героем, жертвой, да кем угодно! Пусть.

Игорь поднялся по трапу и остановился у борта. На востоке, за сотнями вёрст дорог, дыма, судов и чужих земель, оставалась столица. Её не было видно. Только серое небо, портовые мачты и холодная вода. Но он всё равно повернул голову туда, где должна была быть Москва.

Там остались дома, фамилия, лицо и жизнь. У него отняли всё.

Повязка на лице чуть сдвинулась. Под ней ожог заныл так сильно, что Игорь стиснул зубы до хруста. Боль помогала. Она не давала забыть, не позволяла размякнуть, не оставляла места жалости к себе.

Матрос крикнул, что пора отходить. Трап убрали. Судно дрогнуло, медленно отрываясь от пристани.

Игорь стоял у борта, пока Рига не начала отползать назад, превращаясь в мокрый серый рисунок из крыш, труб и мачт. В кармане лежали документы на чужое имя. За пазухой — монеты. Впереди — Швеция, чужой язык, чужие люди, чужие правила.

Но изгнание нельзя было назвать концом. Только отсрочкой. Если он вернётся, то не как побитый сын падающего рода. Он вернётся так, чтобы вся Москва запомнила его новую фамилию по крикам.

И первым, кто заплатит, будет Михаил Читалов.