Мы с Габриэлем встречаемся на улице перед студией.
Это небольшое помещение наши продюсеры сняли на один день. Я приехала из Верхнего Вест-Сайда, Габриэль – из Виллиджа.
Он перебрался в Нью-Йорк месяц назад. Меня заранее не предупредил – позвонил уже из своей новой квартиры, где сидел среди коробок и ящиков.
Сомневаюсь, что переехал он ради меня. Прошло девять лет, и смысла играть в прятки больше не стало, вот и все.
Мы порой видимся, и даже достаточно часто, поэтому, если времени между встречами проходит больше обычного, я уже не беспокоюсь, что Габриэль снова исчезнет.
Сон у меня нормализовался, хотя так сладко, как в «Лестнице в небо», я все-таки не спала ни разу. Но, к лучшему или к худшему, засыпаю и просыпаюсь я примерно в одно и то же время, как любой добропорядочный человек.
Две недели назад, сидя за чашечкой кофе, Габриэль заявил: время пришло.
– Сообщу продюсерам, что мы готовы, – сказал он.
– Ладно, договорились.
Ни тогда, ни потом я его не спросила: Что ты собираешься рассказать?
Не знаю, что он планирует.
Студия располагается на первом этаже здания. Нас встречают две женщины – одна высокая, в черном, вторая – маленькая, в красной водолазке и в джинсах. Это наши замечательные режиссеры, Никки и Сандра. Обе терпеливые трудоголики, отличные профессионалы. Намерены пересказать старую историю как бы от лица Энни, уйдя в сторону от разнообразных домыслов, и представить публике образ погибшей женщины.
– Присаживайтесь, – предлагает Никки. – Мы почти готовы.
Мы с Габриэлем ждем в небольшом предбаннике, где в углу зачем-то стоит телевизор. Показывают повтор шоу Джерри Спрингера. Звук выкручен на полную громкость.
Мы терпеливо сидим, пока не появляется молодой человек в черном с головы до ног – от кожаных лаковых ботинок, стилизованных под армейские, до плотной безрукавки. Сперва он забирает Габриэля, затем меня. Нам припудривают лица, приглаживают волосы и закрепляют эффект лаком.
– Сюда, пожалуйста!
Сандра машет рукой от задника студии, и мы – собственные идеально отредактированные версии – направляемся к зоне съемки.
– Сможете сесть слева? – обращается к Габриэлю Сандра. – А вы тогда справа, – оборачивается она ко мне.
Мы занимаем предложенные кресла.
– Итак, – говорит Никки, устроившись за камерой, – я буду снимать, а Сандра задавать вопросы за кадром. Если вы не готовы ответить либо вам требуется перерыв, дайте знак.
Мы дружно киваем.
Габриэль настаивал, что мы должны участвовать в проекте вместе. Сюжет построен в виде интервью. Никки и Сандра предпочли бы беседовать с нами по отдельности, однако Габриэль от такого формата отказался. Или вместе, или никак, сказал он.
Я не спрашивала, почему для него это важно.
Разумеется, Габриэль вполне может рассказать Никки и Сандре все, что узнал от меня в «Аре». Было бы желание.
Разумеется, наши режиссеры и не подумают остановить съемку. Все пойдет в эфир, и получится фильм в стиле тру-крайм. Премия года…
Камера мигает красным индикатором, и Сандра с распечаткой заготовленных вопросов садится на табурет. Теперь повлиять на события я уже точно не смогу. В конце концов, я все оставила на усмотрение Габриэля.
Если он скажет правду, ничего опровергать не буду – такую сделку я заключила сама с собой, когда призналась ему в преступлении. Если он решит раскрыть мою тайну, подыграю. Все выложу копам и покажу на месте.
Впрочем, вряд ли Габриэль пойдет на подобный шаг. Есть у меня предчувствие, а предчувствие – это больше, чем доверие. Он пришел сюда не для того, чтобы меня выдать.
Таковы мы с Габриэлем – люди, сидящие теперь в студии. Люди, способные устроить поджог. Я лью бензин, он чиркает спичкой. Мы уходим под покровом ночи, ищем новый дом, бросаемся в воду, чтобы научиться плавать, начинаем жизнь с чистого листа. И это повторяется снова и снова.
Я могу что-то скрывать от него, а он от меня, однако в наших отношениях заключена величайшая правда мира.
Мы держимся за руки на свадьбе. Наблюдаем, как погружается в могилу гроб. Двадцать три года подряд переживаем суровые зимы и страшные депрессии. Прощаемся, а потом не видимся целую вечность и все же встречаемся снова. Мы держимся друг за друга.
Такими мы стали. Такими мы были.
Мы не знаем, как можно иначе. Мы – семья.